А на Зыби зори тихие...

      ПВО на Внешнем Кольце заглохло в два пятидесят. Перешёптывания в родительской смолкли к трём. Ярослав промаялся до самого будильника. Он ждал. Навострял уши, выпучивал совиные глаза в потолок и всё ждал, когда же в чернильном небе вновь бабахнет. Тайга за Гидронамывом более ни разу не вздрогнула.       Но попробуй-ка разжалобить Мисс Циркуль! У самой глаза краснющие-прекраснющие, вздутые сосудики легли на белок схемой метрополитена Москвы ещё допансермических годов — ночь была «весёлой». На россказни его преподавательница чуть отмахнулась медвежьей лапой и хлебнула ещё горяченького:       — ...тное слово! Ну какого рожна ты оправдываешься, лебезишь, юлишь чего-то? Вот гляжу я на тебя и думаю: недостоин. Пресмыкательство какое-то. Нет! Ты выше такого. Взял бы и сказал: «Майя Цифионовна, ну простите, ну накосяпорил я, ну проспал я три урока, ну пообещаю исправится и в качестве извинений дам маленький презент», — беззлобно журила она с невытрезвляемым японским «няканием», пустоглазо глядя на парнишу в голубой рубахе. — И ругаться не буду. Пойму. Ночь взаправду тяжёлая была.       Когтистая рука пошебуршилась в «Чайкофском» и вытащила кусочек сахара, бросила в кружку. Кубик нырнул в золотисто-бурую пенку, разродившись кругами.       — Ещё с педа, ещё с Феруза Тагировны, царствие ей небесное, зареклась я, что до насилия не опущусь. Но в жизни так бывает... посвящу тебе, Ярослав, страшную тайну: я всё. Не могу, рука опускается. Без культа обходилась как-то, а сейчас задумалась, так молодёжь охамела. Ни «здравствуйте», ни «до свидания», как накосячили, так все виноваты! — пожаловалась женщина. — А вот на тебя гляжу и вижу, мол, с такими Ноябрьск не пропадёт. Честно. Кстати, а где там мой презент? Тебе за прогулы, мне за зловредность. Жду!       Взятничество уголовно наказуемо везде: на Земле, на Марсе, на Энцеладе, на Ио, если бы тот смогли колонизировать, на бесчисленных вариациях Кеплера. Зыби эти правила не чужды. Ярослав об этом читал, но всё равно полез рукой вниз, нарушать Конституцию в привалившийся у учительского стола рюкзак. Пара швырков — рука уже не пустая, а с коробочкой, в чьих сине-картонковых застенках шуршали печеньки.       «Oreo». Опять и снова.       Не подкупливал, не откупливался, а именно что дарил от чистого сердца — практика эта среди школьников была широкой и почти добровольной. И вкусной.       — Ммм, спасибки.       Коробочку, до смешного махонькую для трёхметровщины, Майя Цифионовна зажала меж бёдер и вспорола картонную брюшину, зафольгированные внутренности вывалились на стол. Только-только ринулась собрать печеньки, как вдруг опомнилась: осеклась. По-дилетантски встреся плечо, она сгребла пакетики всё той же левой рукой, на которой нынче возлегла двойная ответственность. Вторая конечность отежелялась не циркулем — нет, этот прикорнувший у доски монструктор из кучи шестерёнок, сервоприводов, гаек и невесть чего ещё в кобальт-хромовой обшивке сейчас мирно «потчивал», расставив ножки и вытянувшись во все сто двадцать сантиметров, — а ничем. Рука обрывалась чуть пониже локтя, скругляясь в культю, изборождённую сгладившимися швами и шершавой кожей: подчерк северных врачей всегда тяжёл. Никто про это не спрашивал. Сама Циркуль старалась не агитировать и внимания к своим увечьям не любила.       Зато любила выпить.       Не алкоголя. Не питала она никакой страсти к бурде из перебродившего винограда или заквашенной ржи, что только вред несёт. Да, сама не без греха и когда-то в молодости с этой дрянью была неразлучна, но в какой-то поворотный момент своей жизни разменяла зачаточный алкоголизм на тяжёлую, неизлечимую форму чаефилии. Зов её силён настолько, что Циркуль с благовением замачивала очередной пакетик чёрного в кипятке.       — Чайку? — не забыла спросить она. — С морошкой есть, с хвоей...       — Нет, — сказал Ярослав.       — А что так категорично? Ну нос-то чего вешать, сейчас выпьешь, взбодришься. Чай не энергосы ваши!       — Не знаю, я как-то... откажусь, пожалуй...       Ложка дзынкнула о стеклянный край. Зелёные стены, цветы на полке, подкоптившиеся жалюзи, вид на изгородь дохлых осинок перед коробчатой громадой ледовой арены спорткомплекса «Факел» — всё пропало, когда математичка едва ли не втиснулась к нему всей мордой лица, озабоченно подхмурясь и утвердив линию губ полураскатанным как лежачий полицейский валиком.       — Иванов, — допрашивающе выцедила она. — Ты мне не нравишься.       Учительница опустилась в кресло, которое противно заскрипело и заныло — жаловалось оно на «пожирение» в сто кило, хотя это был жуткий недовес для трёхметровщины. Потому среди школоты Циркуль именовалась оглоблей, шпалой, кочергой, шестом, пожаркой, ломой и прочими язвительными титулами. «Титулованная» быстренько раздербанила пакет и высыпала шоколадно-коричневые колёсики. Одну печеньку — себе за щеку, другую — для товарища, что выглядел очень «не очень».       — На, жуй. И душу мне излей, — сочтя себя резковатой, Майя Цифионовна чуть пригнулась. — Что-то случилось?       Ярослав тупил в парту. На жёлтые глаза то ползло полупрозрачное «третье веко», то закатывалось обратно.       — Ну... то, что я три урока прохрапел, меня не красит... ночь громкая была. И больная, — он мягонько постучал чуть выше висков и поморщился. — У меня же этот... ну это самый, как его...       — Да-да, поняла, — сказала педагог, качнув лисьими ушами в знак солидарности.       — Ну, значит, мы с вами в одной лодке, ха-ха?       Он вдруг встрепенулся, опасливо посмотрел на дверь, затем переложился через парту и зашептал, бегая глазами. Ярослава что-то пугало.       — Но я о другом пекусь. ПВО. Уже полторы недели. А сколько? А? Четвёртый или пятый? Притом ближе. До этого северо-запад Кольца молчал годами... — он дёрнулся, когда кто-то прошёл в коридоре, и вытянулся в совсем несчастную линию. Сквозило отчаянием. — Как вы думаете... что-то грядёт?       Мисс Циркуль отстранилась. Затем мелко-мелко затрясла головой как при зубной боли.       — Нет. Нет-нет-нет... — застрекотала она, вдруг её осенило, она насупилась. — Так! Хорош панику разводить! «ПВО трещит в ночи — по кускам врага ищи» или что у вас там популярно, какие кричалки? Я вот эту любила. Короче: если стреляют — значит, отрабатывают, безопасности будет больше и шире для нас. И крупно тебе, малыш, повезло, что ты не в тех временах родился, когда звучало Внутреннее...       — Что?       — Проехали. Ты проект принёс?       Ярослав разворошил нутро портфеля и гордо шлёпнул на стол свой проект. Двадцатка нахлобученных, перекосившихся под скрепкой листов, некоторые старые, другие только что из под принтера, на титульной странице написано: «Проектная работа «Происхождение, критерии и вопрос центричности человеского разума», ПОДГОТОВИЛ: ученик 9а класса, Иванов Ярослав», однако в руководителях почему-то стояла Майя Цифионовна и ни разу не Марта Борисовна, хотя под её начальством наскреблись первые строки.       Почему же он не отправил по сети? Причина проста: лёг интернет. Снова. Если даже в самом зассаном углу пишет «Нет сети», то это одно из двух: либо ПВО работает, либо обрубают к праздничным датам, чтобы «люди делили радости и горести вместе, а не сидели каждый у своего экрана». Красные дни календаря наступят очень не скоро, так что однозначно виновато ПВО. Из дома писать тоже не вариант: общение между педагогами и учениками велось на платформах типа ЭлЖура исключительно через бессетевые школьные компьютеры. После нескольких ужасных случаев попытку совещаться через мессенджеры отдельно признали незаконной. Ведь, если оба переписываются, по каким-то причинам оставляя систему в невидении... что ж, полиция узнает, по каким.       Ярослава это жутко бесило. Между ним и Майей Цифионовной ничего не водилось. Ещё как водилось. С избытком: координаты, записки, странные свёртки и компоненты для Молотова — под всевидящим оком государства; флирт, разговорчики, интимные фото, поход домой для «закрепления темы» — в грязном воображении Оливера. Ничего из этого правдой не было. Единственное, что к ней близко хоть немножко — с живым человеком ему легче. Живой человек (или не человек?) переворачивал листы, черкал и что-то бормотал себе под нос уже пять минут.       — Ну, слушай... — растянуто сказала она, довершая пометки. — Не Оксфорд, конечно, но работа пятёрошная, прям железобетонно пятёрка. Кто не согласен, того циркулем пробью и суд меня оправдает. Я тебе, кстати, черкнула, где какие фразы переправить. И в третьем абзаце ссылку переставь. А так придраться не к чему.       — А теория?       — Теория? Ахх... я же не биолог, для меня это тёмный лес. Почему ты не пишешь с Блуми?       — Блу... Марта Борисовна не может. Она меня послала.       — За что?       — Да не за что, а к вам. У неё выпускники.       — А-а-а, это в её стиле, бедняжка совсем загонялась. Хорошо... раз пошла такая пьянка... я тебе помогу. Чем смогу. Я обывательница, так что не смейся. У тебя во-о-от тут, — она ткнула когтем в низ страницы.— написано, цитирую: «Наличие разума не определяется формой его носителя». Формулировка слишком расплывчата. Или циркуль мой, к примеру, тоже разумный?       Ярослав посмотрел на циркуль. Механизм приподнялся, едва сдвинув ножки. Мерещится.       — Но он же не живой! — обиженно заявил парень.       — А кто сказал?       — Ну, свойства живого не проявляет. Не питается, не двигается...       — Хм, — гмыкнула учительница и развернулась полубоком, созерцать дремлющий у доски протез. — Вот она, начитанность. Ты мне втолковываешь только про углеродные формы жизни вроде меня, тебя и орхидеи на полке. А найдено до кучи неуглеродных, например, кремнеземных. Живут в плавильне, жрут силикаты, гоняют по электрическим полям и ну никак не выглядят. Пнёшь такой камешек, а это покушение на сознательного гражданина. Так что мне ответь: ты ТАКОЕ ровнёй себе признаешь?       — А с чего он мне ровня? Общаться-то как?       — А радиоволны на что? Может, он ими поздоровался, а ты не только не услышал, но ещё и пнул.       — Ну, тут так много нюансов...       — Вот видишь! Иногда думать надо, о чём строчишь, — довольно мурлыкнула Циркуль. — Книжки какие пользовал, на что ссылался?       Вот это уже была Ярославская вотчина. Книги ему любились всяко больше, чем Майя Цифионовна. Он стал перечислять, загибая пальцы:       — Брал Слинина «Природа и разум: античная парадигма», Бейтсона брал, брал Макдевита «Двигатели бога»... и, пожалуй, всё.       — Маловато будет. Ма-ло-ва-то! — делано взъерепенилась Циркуль. — Тебя, что, в библиотеках санкциями обложили? В «Интеллект-Центре» на проспекте Мира 70 был?       — Был. Взять не могу: читательского билета нет. Там его к почте надо привязать, сайт вторую неделю лежит, инет сдох.       — И?       — Майя Цифионовна, — робко попросил Ярослав. — Я неуверен, что даже эти книги верну. Я их брал в библиотеке на Ленина 18/24, а там руководителя недавно забрали на... на эту самую...       — Не «забрали на эту самую», а «добровольно подписал согласие», научись правильно говорить уже! М-да, крепко ты вляпался, парень, — пристыдила его математичка, но как-то неохотно, ещё думая. — Всё-таки я постараюсь нашу галиматью Блуми сбагрить, для проверки, с тебя станется исправить где помечено и... выспаться. Пожалуйста.       — Не шутите?       — Хоспадя-я-я... — она театрально схватилась за голову, культя отвесила «римский салют». — Ярослав! Там, куда ты хочешь, овощи не нужны, зато они нужны... ну, там, куда ты явно не хочешь. Там все нужны. Поэтому попробуй отоспаться за выходные.       — Тогда... до свидания?       — До свидания, до свидания!       Нацепив портфель на плечи, парень двинулся к выходу, но что-то его остановило.       — Майя Цифионовна.       — М?       — А вы... были за Кольцом?       Тишина.       — Ты маленький ещё. Иди домой.       Ярослав вздохнул и остался маленьким.       Коридор — длинная, терявшаяся в потёмках тошнотворно-розоватая «кишка» под надзором плафоновых ламп, с разлинованными ЛДСП-дверями, плакатиками типа «Правила поведения при пожаре» или «Вступай в ряды юнармии!», — встретил Ярослава запустыниванием, полудохлый циферблат давно отморгал за полдень. Парня атаковало также чувство, что нет чего-то важного. Важного должно было быть три. Или два. Или один. Он вышел к Т-образному «перекрёстку», но не встретил никого, кроме парочки откидных бордово-кожаных сидений. На лестнице и уж тем более в раздевалке — хоть шаром покати. На телефоне – ноль входящих, сеть обыкновенно показывала «Е» и фигу всем попыткам связаться. Звонить не было никакого желания.       — Ну и ладно, — пробормотал Ярослав, пихнул костыли под мышки и заковылял мимо будки с посапывавшим охранником, которому бронежилет годился разве что как слюнявчик.       Ему не нужны были важные. Ему никто не был нужен. Слишком часто стали бесить люди.

***

      — Остановка: улица Муравленко. Следующая остановка: АЗС №1, КОНЕЧНАЯ!       Брякнувшись с выдвижной подножки, Яр наспех впиявился костылями в землю — целоваться с ней, когда дюжина сочуствовавших лиц припала к затонированному стеклу и глазела на инвалида как на неведому зверушку, не хотелось. Обрезиненные ножки вкрутились в серую дорогу, замешанную до каши из толчёного асфальта и гравия вперемешку с землицей. Проклятье. Ярослав уже нафантазировал, как до самых сумерек будет выскабливать грязюку, и аккуратно обошёл лужицу, в которой копошились какие-то головастики. Он поморщился. Не от брезгливости. Ему досаждал бардак. Учёные-мужи из почти ликвидированного НИИБ им. Евладова совсем от рук отбились и классифицировали местную живность методом тыка, хотя даже Яр, к своим шестнадцати годам заимевший докторскую степень лишь в получении нагоняев от Мисс Блуми, знал — чтобы составить хоть какое-никакое эволюционное древо, надо начинать с простеньких видов; с тех, что ползают, шныряют и барахаются прямо под ногами. Евладовцы — нет, скорее уж еблановцы, — на это плевать хотели и упорно смотрели за Кольцо.       А Нобелевки продолжали мутить лужу.       Тук, тук, тук, тук... костыли позвякивали, пересчитывая колдобины в бетонном насте. Яр крался вдоль четырёхполосного шоссе, фырча и качаясь на манер гигантских треножников из «Войны миров» Герберта Уэллса, даром что без лазеров и желания содрать кровавую дань с землян. Влекли трёхногого дома.       Дома были маленькие, трёхэтажные, из серого и красного кирпича, вросшие в грунт настолько цепко, что их не снесёт даже ядерка. Инвалидной буквой «П» они обступали детскую площадку и футбольной «коробкой» с всковыренным сходом-расходом снега полем, формируя дворик — тесный-претесный, кое-где без тротуаров, снабжённый самодельными протоптышами между домами, калиной и вездесущей сорной травкой. Вверх, над домами росли трубы Ноябрьской ПГЭ, окрасом похожие на сырки «Простоквашино». В бледно-васильковом небе самозабвенно висели две луны: одна — в зените, полусъеденная солнцем, другая — цельный круг у горизонта.       Околицы эти он знал с детства, но всё казалось чужим. Впрочем, своим оставалось место, где его приняли бы любым — в гипсе и без, с двойкой и с пятёркой, чистым и обсвинячившимся с ног до головы: улица Муравленко, дом 4а, квартира 2.       С ходулями бродить — задача не из лёгких. Яр старался покончить с этим пошустрее, но без торопыжества: подлокотники увязли в подмышках и силились выдавить плечи из суставов, ныла спина, чуть онемели руки. Он остановился перевести дух в естественном проходе между домами, выводившем на парковку: непредставительно-серый щебень ещё не расчеркали мазки шин — им и взяться-то неоткуда в середине рабочего дня, автопарк представлялся лишь хулиганисто вывернувшей колёса вбок «четыркой» и Нивой, уставившейся грустными фарами далеко-далеко. Ярослав тоже посмотрел далеко-далеко. Вниз по склону разливалось мутно-серое озеро Гидронамыв. За ним — хмурая тайга, тайга, тайга... и где-то там — кто-то, из-за кого долбыхали всю ночь и Яр проспал на целую объяснительную для Грейс.       Шмяк...       Что-то плюхнулось на землю. Под тяжестью неведомого заскрипела пожухлая травка, заворочался гравий. Парень навострил уши. За домом. Бросают. Но что?       Шмяк...       Он нерешительно переставил костыли и только потом вторгся под окна балконов. Обогнув симпатичненькую рассаду тёти Глаши из третьего подъезда, Яр поковылял за дом. Обрезиненные ножки цеплялись за клевер, ромашку, мятлик и прочее разнотравье, их приходилось выдёргивать, оставляя после себя какой-то грубый салат.       Шмяк!..       Ярослав принюхался. Пахло по-металлически сладко, наваристо. Нос всколыхнули тревожные нотки. Что-то всё тревожит и досаждает.       — Здравствуйте!       На лужайке, возле бетонных колец от непостроенного отопительного котла деловито похаживал Грига, он же дядя Гриша, он же Григорий Абрамович, он же, по справедливому замечанию Оливера, «хуйня старая». Сосед из третьей был одет в прираспахнутую телогрейку. Он тихо бормотал и вымаршировал тяжёлыми кирзовыми сапогами, в руках — ведро, откуда аппетитно пованивало.       Яр ковыльнул чуть ближе, поздоровался:       — Здравствуйте!       — И тебе доброго... — буркнул Грига, сипло-хриплый голос рассказывал о многом: и о пятидесяти годах жизни, и о страсти к махорке, и о ненависти к ментам, которым лишь прописки не хватало в его норе. Бесоёбил Абрамович часто, с махоркой и без.       — А вы чем занимаетесь?       — Отраву бросаю.       Мужик провернул рукой в ведре и кинул подле ног вкуснючий, дрожавший жирком шмат мяса. Ярослав насупился — так расточительствовать дефицитным продуктом, — и внутренне похолодел от отвращения: в боку, в самой жилистой части мясо было вздутым и плотным. Значит, шприц туда залетел. Остались думы только о «меню»: цианид там или что похуже...       — Вы совсем? Тут же собак выгуливают!       — Эта химия ни одного пса не возьмёт, — заверил его Грига, но тут же взял слова назад. — Или возьмёт. Ну кокнет какого-нить пикенеса, ну и шут с ним. Ты их когда видывал-то на улице? Это ж ваще четырёхстенные собачонки, их за крыльцо пускать начётисто. Даже овчарок, самоедов и этих... ну как их, ебалаев по светлу стараются выгуливать. Потому что там вот такое водится.       «Вот такое» обернулось. Учебник по биологии за седьмой класс не дал соврать — на краю оврага, под кустом причмокивала вэнеко серая, она же Grupa mortalis.       Выглядело «такое» несносно, будто сам Сальвадор Дали наштриховал это мизинцем левой пятки. «Такое» выдалось живым, что-то радостно жующим и отдалённо похожим на собаку: овальное, по-слабенькому перебинтованное «корсетом» тело балансировало на шести тонких ногах. Ступни маленькие, короткопалые. Задние конечности коленкой назад как у кузнечика — это такая крохотная панцирная живность с Земли, Яр их не видывал ни разу и знал лишь из песенки: «В траве сидел кузнечик...», — внутри какой-то ад: здешняя эволюция в долгий ящик отодвинула классические сухожилия, предпочтя сложную поршневую систему. В ней газ закачивался под колоссальным давлением, а при открытии мыщелки-замочка стремительно расширялся и разгибал ногу. Силища была ого-го: и прыгнуть на десять метров, и разогнаться до полусотни с места, и человека навылет пробить — легкотня, но секретная, таинство это приоткрывалось наружу лишь спрятавшимися в сине-серых морщинах воздухозаборниками у суставов, из которых стравливались излишки газа с тихим «пшшш...» Шерсти не было. Точнее, была, но только сверху и тянулась от шкирки до кончика схуднувшего хвоста единой, заскорузлой шинелью палитрой где-то между «болото Чатылькы-Тычильняры» и «тряпка для полов». На мускулистой шее сидела голова, в которой можно было признать всё что захочешь, только не голову. Яйцеобразной формы черепушка не несла каких-либо намёков на уши, нос, глаза, зато кончик рыла буквально взрывался всяческого рода усиками, иглами, хлёсткими антеннами на подвижных придатках, под этим многофункциональным локатором — пустота. Пустота текла слюнями. Тихонечко. Из неё то и дело выскакивал розовый ободок вывернувшейся наружу глотки, оттуда скользили горизонтально ориентированные челюсти. Со здоровенный мясницкий нож каждая, две кривые «сабли» натруженно скрипели друг о друга и помышляли, чтобы этакое тяпнуть, сжать до хруста и утянуть во влажную бездну пищевода. Края челюстей чуть ребристы, отливают перламутром. Значит, мальчик. Или девочка. Яр не знал. Вэнеко тоже не знала. Её фасеточные глаза пробегали вдоль висков глянцево-черничными линиями и тупо разглядывали, как две тепловые точки орут друг на друга.       Её появление некогда взбаламутило весь мкр-н «Запад». Все тогда по струнке ходили и со дня на день ждали, что та сожрёт кого-то, ощенится или как минимум взорвётся, но тварюшка оказалась на редкость законопослушной: не рычала, не кусалась, казалось, даже не гадила. След её простыл в первые же морозы, недруги скалозубили всякое — мол, уползла обратно в ельник или окоченела на пустыре, — но, всем слухам вопреки, шестилапая чучундра приковыляла аж с Промзоны в полном здравии. От скуки Ярослав и остальная детвора решили взять над ней шефство. Назвали Муму. Все согласились. У Энгеля с его ангельским терпением случилась истерика: дескать, по-немецки mumu — похабщина, вульгарное обозначение женских половых органов, и он даже под угрозой обезглавливания не станет звать этого красавца Пиздой. На его беду, Муму прижилась. Энгель продолжал упорно звать создание Комрадом. Парадоксально, что давал погладиться ему Комрад сильнее всех, но холодно, без звуков удовольствия.       Наверно, обиду большую затаил.       Нет. Вэнеко было всё равно, как её назовут люди. Сейчас она сосредоточенно выедала внутренности из свадебного голубя, чья выпотрошённая тушка распята была на манер анатомического пособия: ага, тут перемолотые рёбра, в кровавой каше лёгкие, лёгочные мешки, кишки и вот это стоит съесть... Грига сердито шикнул. Муму схватила полуобщипанный десерт за шею и нехотя сползла в овражек, «на дорогу» пшикнув из ног. Завоняло аммиаком.       — Чем вам они насолили? — спросил Яр, покривившись. Ему было и гадко, и голодно. — Зима была тяжёлая, вот и идут в город.       — Всего-то ребятёнка твоих годов сожрали. По осени шёл один такой вдоль ГПК, пакетиком размахивал, так эти членорылые его за штанину да в камыши. Но ты их жалей, конечно, жалей. Прикармливай, домики ваяй. Может, и тебя, гринписовца, пристригут, вопросы неудобные задаёшь!       — Это было не осенью, а весной. И убили его обычные дворняжки, а не эти... Вы или крестик снимите, или трусы наденьте.       Григорий Абрамович остановился. Подзагорелые и все в морщинах, как подобает кочегарской породе, пальцы впиявились в бедное мяско и чавканьем размололи. Жир, кровь, кусочки — всё закрапало вниз, лишая ума мелких летунов. Они вились под карнизом третьего этажа, у балкона семьи Гималеевых и мечтали ухватить хотя бы пару крошек.        — Слухай, ты откуда такой? С четвёртого класса? — смято изъяснился Грига.       — Я в девятом.       — Не балаболь мне тут.       — А можно без...       — Цыц!       Ярослав, искренне гордившийся, что ползунок медкабинетного ростометра утыкается ему в затылок на отметке «192», съёжился на пару сантиметров, когда едва-едва дотягивавший до плеча Абрамович подошёл вплотную. Какой же он был широкий! Не в смысле «толстый» — скорее, коренастенький и раздатый, крепко державшийся за жизнь.       — Ты на меня-то не залупайся. Возраст уважать надобно.       Тут Ярослав «кончился»:       — А это с чего?       — Чаво?       — Так вы первые начали! Да и где написано, что человека за возраст чтить нужно?  — едва сдерживаясь, выскрежетал парень и указал куда-то за дом. — Вон, в шестом бабка вредная живёт, Шапокляк ей и в подмётки не годится. Мне, видимо, ей надо хвалебные оды петь и на руках носить. А что? Ей семьдесят!       — Медали у неё есть? — спросил Грига.       — М-ме... чего?       — Медали, медали, — утвердил мужик, теребонькая жёсткую щетину.       — Вот видите, вы опять начинаете разговор ув...       — Медали есть, спрашиваю? — похмурел он.       — Может.       — Может-может. А может и не может. А на нет и суда нет.       Он замолчал и повернулся к электростанции. Через песчанистую низину за высоким забором с антивандальными шипами растележилось два прямоугольных блока, больший энергоблок был окоронован двумя трубами высотой восемьдесят-девяносто метров. Из них пробирающе, с гудением покуривался дымок. Это гудело сердце Ноябрьска из бетона, металла, проводов и жара.       Грига кое-что вспомнил:       — Когда мужиков всех в охапку собрали и сказали «ну что, мальчишки, пора долг Родине за Внешним отдавать», всех угребли... я один остался. Один! На весь цех ПГУ!!! Я, извиняй, вхуяривал бессменно и бессонно трое суток! Трое суток, один человечек на цех! Знаешь, почему я лысый? Ножом се волосы срезал, чтобы тепловой не схватить, — сказал он и посмотрел взглядом человека, который никому не желает подобного. — За это медаль. «За заслуги перед электроэнергетикой I степени». Вот так вот я старел. А в это время ты ещё в пелёнки ссался. Если б не я...       — Да-да, а ещё вы аурой своей ГТЭС запитали и планету ближе к звезде двинули, чтобы грело. Ну серьёзно? — съязвил парень. Знал, что так нельзя, но какой подросток не хочет ляпнуть что-то в противовес. — Я не отрицаю ничего, конечно, но бахвалится зачем? Вы ради чего на такой подвиг пошли? Ради славы?       — Ну да.       — Ради... медальки?       — Да. Да. Да! За славу и медальку чуть не сдох, — сдержанно прошипел Абрамович, кивая головой как разгрузочный кран в порту. Ясно, что плевать ему на медальку. — Потому что это моя медалька, я для себя зарабатывал. Шоб дом в тепле стоял. Шоб после развода с этой егозой я в бомжи не попал. Шоб пенсия была и шоб за Кольцо в голубом вагончике не отчалить. Я для себя творю. И этих уродов вытравлю, шоб меня не тяпнули.       Мужик подошёл и приобнял Ярослава за положенную на костыль руку. Крепко. Не вырваться. Ярослав в вопросах обнимательств и прочих тисканий был неотёсан, поэтому буркнул как собаке:       — Руку.       Грига руку не снял и уставился маленькими, рябыми от глаукомы глазами.       — Я о те лучшего мнения был, Ярослав, — в голосе Абрамовича засквозили жалобные нотки. — Ты ж парень не плохой, только... ах, все, все молодые этим болеете! Всё из воздуха и просто так. Не вдупляете совсем, откуда чё и какими усилиями выдирается. А трястись над кем-то нужно. Вот и зоозащищаете всякое швырьё, ведь оно «бедненькое и голодненькое». Тьфу. Жалко же их, да?       — Жалко, — кивнул Ярослав. — Они к нам не от хорошей жизни пришли, а вы их ядом. И умирать они будут мучительно.       — Ничё се! Они пришли в наш дом и нас отсюда выдавить пытаются. Тот парнишка у себя дома умер от инородцев. Или оправдаешь? Один филин, а пакости сколько, ой...       — Хватит мной манипулировать.       — Ничё я не лапимулирую. Это ты, когда те в рыло ткнули «чёрное» и «белое», умудрился всё перепутать...       — Вы серьёзно?! — Яр аж на костылях поднялся и чуть не упал. — Спрашивать с дикого существа, ведомого инстинктами? Ничего не смущает?       — Всё это на время, парень, всё это на время... Если б эти мамку иль папку твоих сожрали, уверяю, ты б в первых рядах побежал выжигать это сучье гнездо, — осадил его Грига. — У человека есть душа, мысли, заботы, мечты, есть... ну, свойность какая-то своя. Те, что живут на позывах жрать и плодиться, нам не чета. Когда такие дохнут, не жалко. Они даже не понимают. Просто больно. И всё.       История циклична. Рассматривая сгусток бесстыжести в телогрейке и с ведром, парень в этом не усомнился бы ни на секунду: в палеолите дубинкой крошили зубы вылезшим из-за соседнего холма, под средневековыми знамёнами гвардии топали за головами еретиков в чужие края, при дворце Екатерины II шептались о дикарях Нового Света, в до-экспансионных форумах лодку раскачивали вбросами типа: «Ни куска дармоедам с Луны!». Людям потребно ненавидеть что-то. Или кого-то. Ничто так не скрепляет массы, как общий враг. В этот раз праведный гнев человечества пал на вэнеко — выглядит неясно, действует мутно.       Сколь скоро в этих списках окажется Ярослав из-за своей непохожести — вопрос времени.       — Дядь Гриш... — спросил он тихо. — А меня вам жалко?       — Жалко, — утвердительно кивнул Абрамович и, невзирая на страдальческую мину, зачерпнул ещё жирный кусок. — Действительно жалко. Ты ж человек, а человекам свойственно как ошибаться, так и прощать.       — Не, я... чьё это мясо?       — Свинина... — тупо проморгал он.       — Вот! Свинина. Дефицитный продукт. А я есть хочу. Родители есть хотят. Нам мяса мало нельзя, мы загнёмся.       Ветер захрустел в веточках ивы, и Яр понял, что сосед ничего не понял, поэтому начал заново:       — Вы взяли, буквально вырвали хорошее мясо у собой же опекаемых соседей за конскую цену, ни съели ни куска, химозой заправили и на землю теперь. Деньги в трубу, — сокрушился парень. — Если бы хотели по-нормальному травить, таблетки бы купили, а так...       — Диву даюсь... На пятёрки учишься, а мозгов как... как у курицы! — завёлся Грига и с дури швырнул мясо в овраг. В ржи вздохнуло-взвизгнуло, и оттуда выползла Муму, оскорблённо утираясь лапкой. — Не пойдут они на таблетки. На колбасу даже. Они это не знают. А свинину знают! Уже.       Он кинул ещё кусок.       — Зверьё твоё знашь, что сделало? Под забором скотобазы прорылось и устроило баню кровавую. Свиноматок перегрызло немерянно, поросят туда ж... щас боровам семя девать некуды, множиться некому. По ТВ говорили, — сказал Грига и обернулся, глаза его горели праведным гневом. — Поэтому и дорого. Свиней нет. Привыкли, ёпт! Расселись по креслам, бояре и барышни кисейные, и правительство хаете, а сами профессора экономики. Да с чего б им ещё цену повышать? Со злобы?! А разрулить штоб, наверно, денег надо много напечатать, да? И невдомёк, что это ваши чупакабры наделали.       — Они не мои.       — А чьи?       — Здешние. Вы их дом... — упёршись подмышкой на костыль, Яр махнул за Гидронамыв. — Знаете, сколько там леса было? А сейчас всё раскопано и разрушено. Им же жить нужно где-то.       — Жить... чего в школе изучаете? Дарвинов? Эволюций? А надо было просто. Есть люди, а есть твари. И тварям один раз надо что-то попробовать, дать слабину разок, так они гурьбой попрут. Началось всё с помоек городских, а человечинкой кончится, — ответил мужик.       — Меня так воспитали, так-то. Маленьких не обижать, природу не портить, не то, не сё... вам такое знакомо?       — Да, кстати... хотел по поводу воспитанья твоего обмолвиться. Родители твои не золотые, конечно, но... ну, люди как люди. Вот мама твоя, например...       — Руки прочь от семьи!       Абрамович одёрнул юношескую руку, что лежала на ручке костыля. Костыль накренился вбок от владельца. Яр чуть не упал.       — Ты калитку-то прикрой.       Удовлетворившись, как он всех заткнул, Абрамович перемялся с ноги на ногу и продолжил свой монолог:       — Мама твоя... лишнего не думай, но краше женщины нет. А уж умелица! Такие пайки могла месить, такие сети маскировочные нашим ребятам на Кольцо плести. Порылся, значится, кем она батрачит... — он нахмурился и разочарованно хлопнул рукой по штанине. — Визажист!!! Это вообще КТО?       Яра он даже не выслушал.       — Вот так вот... яблоко от яблони недалеко падает. Семейная идиллия! Ты за чупакабрами своими, она рожи чужим бабам малюет, шоб невестушки красивыми были. А свадьбеничать с кем? С грузом «200»? С табличкой надгробной? Два мира у нас: одни на вышках от тифа гниют, другие на ноготочки. А так не должно быть, не будет мира, покамест все не мобилизуемся и врага не раздавим. Не надо трындеть про то, что гражданские. Кто за Кольцом, — он махнул куда-то далеко, за хмуро-зелёную линию тайги. — это чует. С разумным врагом войну мы ведём, Ярослав. Этот враг хитёр, изворотлив, подл и знает, что творит. И таких страдающих он в первую очередь жрёт.       Сзади послышались застенчивые шажки — швырк, швырк, швырк! — и из-за краснокирпичного угла вылезла приземлённая, по-интеллегентному ссутулившаяся тень. Шёл он бесшумно, почти невесомо, словно приминать гордо навострившиеся травинки он не считал достойным ни своей просевшей под тяжбой умственных терзаний осанки, ни мудрых глаз. Глаза были почти что Ярославские — два широко рассевшихся на плоском лице блюдца бледно-лимонного цвета, зрачки-точки, взгляд насквозь видящий, брови как у аса. Ни дать ни взять сыч.       Оно и верно. Отец Яра был сычом.       Сыч подошёл. Ростом он был ещё меньше Григи, что не помешало взглядом пригвоздить обожравшегося белены соседа. Начищенная галоша доминирующе выехала вперёд, раздвинув зонтики клевера, хотя никогда он не претендовал на роль альфы — портфельчик в руке говорил, что он всего-навсего инженер «Газпрома», причём явно не каких-то заоблачных должностей.       — Абрамович, — вкрадчиво, низко засвистел из-под тонких губ сухой голос. — Вы не остановитесь, полагаю?       — Прально полагаешь. Пока весь род этих писькорылых не изведу, не успокоюсь. Кстати, — указал он на Ярослава, стоявшего с видом «а мы тут не при чём, мы тут не при чём...». — Ты б парнишу своего выучил как человека. А то он у тебя зоо, этим... зоофилом растёт. Всякую жуть прикармливает. Я ему наказал, шоб херню не творил, а он на меня голос! Никакого уважения нет.       — Я в состоянии сам воспитывать своего сына, — охладел сыч и кивком подозвал Яра. — Хочу спросить: не думали ли вы, что будет, когда ваши «подопечные» немножечко помрут?       — Да он издевается! — Грига распростёр руки и закрутил лысой башкой, ища сочувствия аудитории. Аудитория молчком, лишь хрустели голубиные кости, так старательно перемалываемые Комрадом. — Ты мне чё тут горбатого-то лепишь? Звякну, примчат молодчики из СанПинмединспекции, тушки в «Газель» и в лес. И усё.       — Хм. А разрешение у вас есть?       — Чё?       — Хм. А справка?       — Нету.       — А документ с подписью от ЖКХ?       — Нет, — заотрицал Григорий. — Самозащищаюсь я. Или мне, чё, двери в собственном дому согласовывать?       — Да, — пояснил отец Ярослава, причёска «перо к перу» вжалась в череп ещё сильнее. — Потому что, если вашу гадость подберёт чей-нибудь питомец или ребёнок, будут неприятности с законом. Серьёзные. По одним статьям придётся заплатить непреподъёмную конпенсацию, по другим отсидеть. У вас нет ни таких денег, ни времени.       — Значит, к лесу оттащу.       — Да. Только у леса они всё равно сгниют. Процесс разложения — это не только гарантированная вонь, это ещё и трупный яд, который имеет свойство впитываться с дождями в почву, из почвы в грунтовые воды, из грунтовых в водозаборные, оттуда по бутылкам, кулерам, водопроводу. Сотни людей с отравлением вам руку пожмут. А если этой водой обработают ещё детские игрушки или соски... жди маленькие гробики. Последний гвоздь в крышку гроба нашей демографии тоже.       — То есть... ты мне грозишь? Судом и тюрьмою за правое дело?!       — За левое. Ваше аморальное поведение всех достало. От заточения в психдиспансер осталось ещё одно ваше «выступление» и ещё один звонок. — сказал сыч, прираспушив перья на голове.— Хотя, может, оно и к лучшему. Ноябрьск обо всех позаботится.       Он развернулся, хлопнув чемоданчиком по ткани брюк, и побрёл прочь, во двор. До сына даже не дотронулся, ухнув:       — Пошли.       Ярослав пихнул костыли под мышки и послушно поплёлся вслед за удаляющейся фигуркой отца.        «Пилик-пилик-пилик», — залился приветственной трелью домофон, заслоны тяжёлой двери размагнитились и впустили обоих в прохладное чрево тамбура. За второй дверью в аппликации безжалостно оборванных листовок, шпона и уведомлений распахнулся подъезд. Угрожающе вывернул колесо вбок чей-то велосипед, как извратница в бондаже повиснувший по ту сторону заржавевших перил на антиугонной стропе, редкие колыхания гоняли сквозь лестничные пролёты замшеловатое амбре отваливавшейся бело-бирюзовой штукатурки, гарь припаянных электродов в щитке, испарину старых батарей и душок рекламок, тлевших в почтовых ящиках. Кабель, завёрнутый в многосуставчатую гофру, вползал в едва живую лампу. Вокруг золотящегося стеклянного шара вились пылинки.       Ярослав загорюнился. Одна нога уже в гипсе, а другую периодически так ломило, что хоть режь — да в таком положении и четыре ступеньки враг! Как бы тут изловчиться, дабы не упасть...       Чья-то рука вцепилась ему в перья и хорошенько встряхнула. Яр дрогнул, готовясь втащить по ежистой Григовской морде, но пару пуховых выдернуло из фолликул, из боли — здравую мысль: Грига его бы так не тормошил. Свернул бы шею как курице, и дело с концом.       — Олух, — проскрежетал сыч, клокотавшей яростью он по-скупердяйски спрыснул каждое слово, отчего всё звучало в стократ страшнее Григовского лая. Помотал его ещё немного и рывком прописал полуподзатыльник, стряхнув руку. — А если бы он напал? Если бы я не приехал вовремя? Зачем ты вступаешь с ним в полемику?       Яр отшатнулся. Его рука бессознательно потёрла висок, у встопорщенного ушка. Крови нет. Стареет старик. С каждым годом перо крепло, но медлило в росте, любой рывок — и будет светить лысиной неделями. Раньше батя его так обдирал...       — Сорвался, — отрезал парень. — Сейчас понял, что нельзя.       Ни «прости», ни «извини». В семье Ивановых этими словами особо не распространялись, и причина тому: если скажешь — докажешь, что ничего не понял и сделаешь ещё раз.       — Костыли мне, — утихомирившись, отец потянул из-под рук сына две здоровые бандуры. — Вы очень громко ругались. Что он успел наговорить?       — Ничего нового. Про то, что я никчёмность, «гринписовец», что меня за сострадание к живым существам сожрать надо, что молодёжь раскислая пошла, что мобилизоваться всем надо для победы... и что семья у меня никудышная. Мама особенно.       — Что. Он. Сказал... про неё?       — Ну, немного и без жести, — застеснялся Ярослав и вдруг подумал: а не прикрывает ли он Григу? Мысль была скользкой, вертлявей глиста. — Он сказал, что она меня воспитывать не умеет, разнежила совсем и лучше б сети плела.       — Ах... мы с мамой... да и много кто хотели бы Григорию много ласковых сказать. Толку не будет. Только немой не растрещал ещё о его психической нестабильности. И тут нет никакой слезливой истории. Пример неудачной генетической предрасположенности. Знавшие его люди говорят, что и двадцать лет назад он был без царя в голове. Давай, поднимаемся...       «Здоровая нога — в рай, больная — в ад, здоровая — в рай, больная — в ад...» — разучил когда-то в травматологическом кабинете Яр нехитрое правило да так и зашагал: подтягивался за облезлые перила, грузно перепрыгивал на ступеньку, заново. Отец не подал ему руки. Сам справится.       — Но он не совсем пустоголовый, — заявил отец на полпути. — Вакуум в черепе заменил на ТВ. И собственную шизу. Все у него экотеррористы, пятая колонна и иждивенцы. Если заметил, он на всех бросается: на меня с мамой, на Гималеевых, на тётю Глашу, на соседей из шестого дома, в тебе ещё добычу разглядел. Притом он большинство даже в лицо не видел! Кого его левая пятка захочет, того и обгадит. Словестно, но до поры. Сейчас он более-менее адекватен, а раньше... он вечерами головой о стену бился и кричал. Не слова. Звуки. Тогда ты был ещё маленький, и мы выдумывали небылицы про привидений. А жена его не выдержала. Ушла. И я полностью с ней согласен.       Худо-бедно взвалив свою тушку на первый этаж, Яр облокотился на дверь собственной квартиры — чёрной, задрапированной чешуйчатым дерматином, с некогда золотившейся и теперь потёртой циферкой «2» — отдышаться. Отец виновато произнёс:       — Беда в том, Ярослав, что... признаюсь честно, я хочу... его спровоцировать, — заклёкотал сыч, одёргивая себя от навязчивых мыслей. — Иногда. Чтобы он сотворил что-то такое, на что было бы нестыдно вызвать и скорую, и полицию. Чтобы они этого полоумного скрутили, замуровали в психушке и оттуда не выпускали больше. Всем уже по горло житиё с соседом, который себя не контролирует.        — Пап... — тихо, без нежностей позвал Ярослав.       — А?.. У вас было что-то ещё?       Парень нахмурился. Лампа погасла, и его глаза разожглись двумя жёлто-фосфорными лампами.       — Я очень слабо себя показал.       — Я так не считаю, — отрезал отец. — Григорий провокатор. Он неспроста голосил и подтрунивал. Рассчитывал, что ты напугаешься, и додавить тебя никакого труда не составит.       — Да и без подтруниваний хорошо он справился. Аргументативно я слаб. Грига говорил про мальчика, которого зажевали вэнеко, про тех, что за Кольцом, про свиней зарезанных... и это не где-то. Это тут. Рядом. Чуешь, пап? — Яр нюхнул воздух и весь скривился. — Это у нас из-за двери. Мама опять бифстроганы готовит эти ущербные. Кислит. А потому что не свинина, а говядина, а говядина всегда плохая, а свинину пожрали. То есть... эти аргументы чувствуются. Их можно увидеть, потрогать, ощутить кожей, зубами. А что у меня? «Так низя, они зе зивые, вы разрюзили их зледу обидания»! Кому бы ты поверил, пап? За кем бы пошёл?       — Никому, — ответил сыч. — Никому не поверю и ни за кем не пойду.       — Это как?       — Как «как»? Очень просто, — нахохлился старший, сжав пальцы в итальянское «беллисимо» и начав ими выводить какие-то абстракции. — Вот глянь-ка, за кем бы пошёл. Пошёл! Что значит пошёл? Это когда ни о чём не подумал, ничего не взвесил, никак не обмыслил и пошёл за чёрт знает кем. Вот это «за кем пошёл». Ходит скот за пастырем, а пастырь его обычно и ест. Мало тех, кто знает, что делает, добросовестных всего ничего. Так что думай за себя.       — Но... мне-то куда деваться было? От него? Бывает много ситуаций, когда либо синее, либо красное. И всё. Эта такая же. И кто из нас прав?       — Да никто, — отмахнулся отец от этих выборов и игру в «люблю, не люблю». — Разве что ты чуть-чуть правее. Чуть-чуть. Я ж тебя вырастил и привил адекватную, социально приемлимую позицию. И это тоже ни о чём не говорит. Правда не истина. Истина есть утверждённый факт, а вот «правда» есть бурда из субъективных переживаний, когнитивных искажений и эгоизма. Вот в каком учебнике написано, что вэнеко тебе враг?       — Ни в каком.       — А в каком, что друг?       — Тоже ни в каком. Но, — поспешил прервать его Яр. — Картина у тебя... слишком радужная. Слишком.       — И в чём же?       — Грига меня в грязь втоптал. Может быть, я прав и со мной даже согласятся, но он-то всё знает. Про свиней, про за Кольцом, про мальчика, и его обязательно послушают!       — А он откуда знает? Он там был? Присутствовал? Есть знакомые? — зараспрашивал отец.       — Да это помешательство какое-то! Почему небо синее? Вдруг зелёное?! Это ж тоже чьё-то мнение!       — Глаза не помешало бы разуть, не выгорят, — старший ткнул в сторону окошка на втором этаже. Жидкий солнечный свет рябился в припылённом воздухе, на небе проглядывала сырная головка луны Унэ. — Не ослеп? Вот. Ты сам посмотрел и сам убедился, что небо синее. А Грига бы пялил сквозь зелёный фильтр и верил, что небо-то зелёное! И всех клеймил бы врагами народа. Понял?       — Не очень.       — Ахх... я имел ввиду, что это всего лишь иллюзия знания. Ему дают отфильтрованные кем-то ответы как истину. И он их хавает. Хавает, думает, что знает, но ничего не узнаёт сам. Думать самому... это неблагодарный труд. И просвещения чаще всего никакого, только ещё больше вопросов и головной боли. Проще верить.       — То есть... — взвёлся парень, эти философские игрища ему осточертели, хотелось простого ответа на «кто прав?». — ...все поверят тому, кто уверен, что знает, а меня в сторонке оставят, потому что я ничего не знаю? Это нечестно!       — А кто говорил, что честно? Судьба вообще мало к кому благосклонна, — пожал плечами отец. — Думаешь, я тут умный, истину глаголю? Нет, Слав. Я тупой. Очень тупой.       — Что ж ты тогда в рассуждения пускаешься?       — Да, я тупой. Очень. И очень рассудительный. Дорассуждался до того, что сейчасшние «тупые» времена лучше тех, когда я всё-всё-всё знал, — сказал сыч. — Безбедное детство было у меня, Слав. «Зарница» была, юнармия была, а жил я в самой лучшей колонии. И всё было понятно. Засомневайся, задумайся я тогда хоть секунду... свалил. Бежмя бежал бы с Зыби.       Он горестно смолк.       — А планета под ногами всё та же. Думал не я, решал я. Кто виноват?       — Ну...       — Давай, — поддержал сыч в несмелых начинаниях. — Смелее.       — Ты, — выдавил через силу Яр и по вопрошающим глазам собеседника допёр, что от него хотят суждений. — Ты мог бы сам разобраться и сам... но пап!       — Всё так. И никак иначе. Я не под дулом пистолета выбирал, — отец на эмоции был скуп, но сейчас звучал особенно понуро. — И страшно, что у меня совести не хватает признать, что это не меня облапошили, а я сам себя. Так нельзя. А то докатимся ещё до Григиного чёрно-белого мира...       Он вдруг встрепенулся. За подъездной дверью слышалось шебуршение.       — Так, всё, ныряем, — приказал старший и затормошил сына за плечо, буквально впаяв в дверь. — Ключи, ключи! Ключи есть? Ага... Нет у меня настроения наблюдать эту рожу более.       Ключ совершил три бойких оборота, из распахнувшихся квартирных чертог донёсся запах ненавистных бифстроганов, перьев и дома. Втаскиваясь со своими ходулями, Ярослав поинтересовался:       — Пап.       — М?       — И всё-таки... те, кто за Кольцом, разумны?       — Опять же, всё на тебе, — сказал он. — Ты их не видел, я их не видел, и не нам их судить. Научиться бы сначала жить с буйным по соседству. Таваны, как говорится, ближе к полднику.