Когда гаснут софиты

Из больницы Бангкока я выписывалась в полном одиночестве. Кёнсу так и не нарушил запрет, но прислал главного менеджера — тот молча оплатил все счета клиники, убедился, что я стою на ногах, и передал билет на самолет. Я возвращалась в Сеул одна, собирая себя по кускам, чтобы просто пережить этот многочасовой перелет. Спустя время я заставила себя начать отпускать ситуацию. Точнее, я научилась прятать её так глубоко, чтобы она не мешала мне дышать. Я с головой ушла в работу, брала дополнительные проекты , вызывалась в самые сложные зарубежные командировки. Постоянная, изматывающая занятость не давала мне провалиться в собственные мысли. И только иногда, случайно столкнувшись с Кёнсу в длинных коридорах агентства или оставаясь абсолютно одна в пустой квартире, я чувствовала, как к горлу подкатывают слезы. В эти те дни Бэк стал единственным светом в моей рабочей рутине. Он не дез в душу с расспросами, не давил, но его молчаливая, надежная поддержка — стакан воды на столе, перехваченный на совещании вопрос, легкие шутки, дистанция, которую он помогал держать — стали той соломинкой, не дававшей мне хандрить. Прошло уже около трех месяцев. Мой годовой контракт неумолимо близился к завершению, и с каждым днем мне всё меньше хотелось его продлевать. Я просто не могла здесь оставаться. Всё это время Кёнсу бесконечно пытался выйти на контакт: поймать мой взгляд, передать записку через стафф. Но я возвела между нами глухую, бетонную стену. Было видно, как тяжело ему это дается: он полностью закрылся, сильно похудел, практически перестал улыбаться на шоу и свел к минимуму любые появления в СМИ. Фанаты били тревогу, руководство агентства пыталось найти причину и отправляли его к психологу. Одним тоскливым вечером, бездумно листая ленту, я наткнулась на короткий отрывок из старого интервью EXO. На экране смеялся Кёнсу — тот, прежний. Теплый, уютный, с искрящимися глазами. Внутри всё болезненно, сухо сжалось. Я так сильно скучала по тому парню, пытаясь найти ему оправдания Я поспешно заблокировала экран телефона, чувствуя лишь тупую пустоту. Внезапно телефон в ладонях завибрировал. Звонил Чанёль. Я долго смотрела на экран, но всё же нажала «Ответить». — Нара, привет, прости, что беспокою... слушай, я знаю, что не имею права звонить с таким, — голос Чанёля звучал непривычно серьезно и надломленно, в нем слышалась дикая усталость. — Но я больше не знаю, что делать. Могла бы ты... приехать и поговорить с Кёнсу? Не бросай трубку, просто выслушай. Я молчала, чувствуя, как внутри медленно поднимается холодная волна. — Он беспробудно пьет, — с отчаянием продолжал Чанёль. — Вообще никого не слушает. Забросил все сольные проекты, я силой вытаскиваю его на записи. Нара, я не знаю подробностей того, что между вами произошло, но умоляю... сделай это ради него и нас. Сегодня он у себя в квартире, опять не стал меня слушать. Я очень надеюсь на тебя. Пока Гудки отбоя повисли в тишине комнаты. Я уставилась на потемневший экран. Значит, сломал меня он, а спасать его теперь должна я? Внутри внезапно вспыхнула такая жгучая, кристально чистая злость, что руки перестали дрожать. Меня бесило его состояние. Бесило, что он смеет разрушать себя, негласно вешая эту вину на меня. «Ну уж нет. Я не позволю тебе сделать виноватой меня», — решительно подумала я. Собрав волю в кулак, вызвала такси и вскоре уже стояла перед дверью его квартиры. Немного засомневавшись я постучала. Дверь приоткрылась не сразу. На пороге стоял человек, лишь отдаленно напоминающий Су. Он был в мятых домашних штанах и растянутой футболке, с отросшими, всклокоченными волосами. От него ощутимо разило перегаром и застоявшейся тоской. Заметив меня, он оцепенел. Его воспаленные глаза расширились, словно он увидел призрака. Не дожидаясь приглашения, я толкнула дверь и шагнула внутрь. Меня встретил жуткий хаос. Помешанный на чистоте Кёнсу жил в свинарнике: повсюду валялась одежда, пустые бутылки, немытая посуда. — Что... ты тут делаешь? — хрипло, едва ворочая языком, произнес он. — Пришла посмотреть, как долго ты еще планируешь шантажировать всех своим саморазрушением, — холодно парировала я, обводя взглядом разрушенную гостиную. Он горько, надломленно усмехнулся и прислонился плечом к стене, словно не держался на ногах. — Я не шантажирую. Я просто... не знаю, как жить без тебя… Разве это не справедливо? Я уничтожаю себя. — И ждешь, что я приду тебя спасать? — Нет, — он покачал головой, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Я ничего от тебя не жду, Нара. Я просто хотел извиниться. Я шагнула к нему, чеканя слова: — Извиниться, чтобы очистить свою совесть и спокойно спать? Твое состояние — это не раскаяние, Су. Это жалость к себе. Он вздрогнул, словно я ударила его по лицу. — Прости меня... — взмолился он, делая неверный шаг в мою сторону. — Пожалуйста, мы можем просто поговорить? Я инстинктивно напряглась, но не отступила. — Только после того, как ты приведешь себя в человеческий вид. Иди в душ и смой с себя этот запах, — отрезала я железным тоном. — А я пока открою окна, потому что здесь нечем дышать. — Я быстро. Только не уходи, умоляю, — в панике выпалил он, словно боясь, что это мираж. Схватив с кресла какое-то полотенце, он буквально скрылся в ванной. Зашумела вода. Я осталась одна. Бросив сумку на кресло, я тут же принялась собирать мусор. Мне нужно было занять дрожащие руки физической работой, чтобы не сойти с ума от того факта, что я снова нахожусь с ним. Спустя пятнадцать минут щелкнул замок ванной. Кёнсу вышел. Я обернулась и замерла. Он выглядел уже человечнее: влажные волосы спадали на лоб, взгляд прояснился после ледяной воды. Но на нем было лишь одно банное полотенце, обмотанное вокруг бедер. Воздух в моих легких закончился. Меня резко обдало жаром, а следом накрыло ледяным оцепенением. Это было мучительное, тошнотворное чувство — животный, инстинктивный страх перед его обнаженным телом, перед его физической силой, который диким образом смешивался с предательской памятью тела о том времени, когда эти плечи казались мне самым безопасным местом на земле. Я искренне ненавидела себя за эту секунду слабости. Я невольно сделала шаг назад, вжимаясь поясницей в спинку дивана. Глаза выдали мою панику. Кёнсу, уловив мой затравленный взгляд и этот инстинктивный шаг назад, мгновенно остановился. Вся надежда на его лице потухла. — Я... я сейчас оденусь. Прости, — тихо и очень осторожно произнес он, не смея сделать ни шагу вперед, и быстро исчез в гардеробной. Кёнсу вернулся из гардеробной быстро. Натянув простые темные спортивные штаны и свежую серую футболку, он выглядел потерянным, словно подросток, ожидающий приговора. Мы оказались в убранной, но всё еще пропитанной тяжелым напряжением гостиной. Я осталась стоять у спинки дивана, вцепившись пальцами в обивку, инстинктивно выстраивая между нами физический барьер. Кёнсу замер в паре метров от меня, не решаясь сделать ни шагу навстречу. Он тяжело сглотнул, опустив голову. Тишина в комнате давила на уши. — Я... я толком не помню всё, что произошло в ту ночь, — его голос дрогнул и сорвался на хриплый шепот. Он поднял на меня глаза, полные невыносимой муки. — Алкоголь и ревность смешались в какую-то ядовитую кашу. Я не мог дышать от одной только мысли, что Бэкхён был с тобой там, в Шанхае. И здесь, в твоей квартире. Мои пальцы побелели от того, как сильно я сжала ткань. — Но я помню твой страх, — продолжил он, и от каждого его слова у меня по спине пробегал ледяной озноб. — Помню, как сжимал твои руки, когда ты пыталась меня оттолкнуть. И самое страшное... помню то больное, извращенное чувство власти в первые секунды. В моей пьяной голове тогда билась только одна слепая мысль: «Ты моя. Я должен это доказать». Пока я не увидел... твои пустые глаза. И синяки, которые сам же оставил. Его признание про «чувство власти» ударило меня под дых. Пока я задыхалась от ужаса и прощалась с собой прежней, ожидая худшего, он упивался контролем. К горлу снова подкатил тошнотворный ком. — Мне так жаль, — Кёнсу вдруг схватил лицо руками, его плечи судорожно дрогнули. — Мне бесконечно жаль, что я обидел тебя. Что вместо защиты причинил тебе такую душевную и физическую боль, что довел до больницы. Клянусь, Нара, ты — единственный человек в этом мире, которому я меньше всего хотел причинить вред. Он отнял руки от лица. Я видела его красные и уставшие глаза. Вся его идеальная выдержка рассыпалась прахом. — Моя любовь, которая должна была окрылять, в итоге просто отравила нас обоих. Я всё разрушил... всё растоптал ради своего непомерного эго и страха тебя потерять. Кёнсу сделал крошечный, неуверенный шаг ко мне, но тут же остановился, заметив, как я инстинктивно вжалась в спинку дивана. — Я знаю, что мне нет оправданий и нет прощения, — его голос превратился в отчаянную, тихую мольбу. Он был на грани того, чтобы сорваться прямо здесь, посреди гостиной. — Но если бы... если бы ты только смогла найти в себе хоть каплю сил, чтобы просто позволить мне всё исправить. Не простить сейчас, нет... просто дать шанс доказать, что я не то чудовище из той ночи. — Я больше никогда к тебе не прикоснусь без твоего разрешения. Никогда в жизни не повышу на тебя голос. Я буду тенью, кем угодно, — он прижал руку к груди, словно пытаясь удержать разбитое сердце. — Пожалуйста, Нара. Умоляю тебя. Дай мне хотя бы крошечный шанс. Это ведь я, помнишь? — Да, я тебя помню, помню, что ты первый мужчина, которого я смогла к себе подпустить. Я скучала по тебе каждую секунду, но я больше не могу тебе доверять.