East of Eden

Лазарина V Лас-Вегас, июль — август 1954 года До конца июля они так и не поднялись на поверхность. Джулиан поднимался иногда, чтобы привести вниз доноров, и от него Лазарина знала, что кроме жары пришли песчаные бури. Адское лето не кончалось, вопрос о выходе в свет не поднимался, и она чувствовала себя в безопасности от пугающих слов. Иногда всё же память услужливо преподносила слово «свет», и она пугалась его, как дикое животное вспышки фотоаппарата, замирала и гнала воспоминания прочь. Она быстро привыкла к аскетичному убежищу. То, что во время спуска выглядело келейной бедностью, со временем стало сдержанностью, благородной простотой. Ей нравилось сидеть на кожаном диване с книгой и тайком следить за тем, как Джулиан точит нож. Он не делал этого наверху, и от этого здесь казался настоящим хозяином дома. Со стороны выглядело странным то, насколько трепетно он соблюдал один и тот же ритуал. Закатывал рукава рубашки, обнажая белые руки в неясном свете тусклых ламп, казавшихся синеватыми, смачивал водой каменный брусок на деревянной колодке. Капли стекали по темнеющему камню и цепким пальцам. Неясный свет лучины ластился к жилистым предплечьям. Тонкий охотничий нож мягко ложился в уверенную руку, плавно шёл по камню от пяты до кончика. Лазарина смотрела, как синели жилы его рук, всякий раз, когда он вёл клинок по камню, и не знала, чем она хотела быть больше — камнем или ножом. Джулиан всегда снимал очки, когда проводил свой мужской ритуал, и она наблюдала, говоря себе, что он не увидит её взгляда. А когда она чувствовала, что он мог поднять на неё глаза — возвращалась к книге. В подземном убежище литература была другой, и она могла прятаться за аристофановыми «Птицами» или «Лисистратой» как за сложным чтением, наблюдая за ним. Раз в несколько ночей он приводил людей для кормления. Вечером поднимался на поверхность на несколько часов, возвращался уже с донорами — покорными, но не отрешёнными. Он сажал их на кресло перед ней, стоял в арке, преграждая выход в коридор. Смотрел, как она пьёт, как сама учится очаровывать, чтобы они таяли и отдавались сами. Он уже объяснял, как это происходит, но в полумраке подземелья она впервые почувствовала свою власть над ними. Чувствовала, как они хотят, чтобы она пила от них, если правильно посмотреть. Это кружило голову, и когда она пила, наслаждаясь их кровью, она забывала о том, кто она такая и где находится. Оставалось мгновение обожания, в котором она была центром чьего-то мира. Это чувство быстро проходило, она открывала глаза, искала насыщения, но находила только чужое беспамятное блаженство. Внутри всё холодело, донор, который минут назад был миром, становился прахом, и она отстранялась, и смотрела на Джулиана. Он наблюдал за ней внимательно, но нежно. Как будто чувствовал, что его взгляд понадобится. По спине пробегал холодок, но на душе становилось спокойнее. Он одобрительно кивал и улыбался, и для Лазарины это был знак правильности всего происходящего. Того, как пил он, она никогда не видела, но знала, что это происходит наверху, пока она ждёт: у него немного менялся запах, будто загорались глаза и кожа переставала быть синеватой. В августе всё закончилось, и они вернулись на поверхность. Каждую ночь Лазарина поднималась и заставляла себя забыть пугающее слово «свет». Опасалась, что Джулиан будет давить, но он был нежен и заботлив, даже нежнее обычного, и она убеждала себя забыть всё, что портило красивую картину. Одной ночью, когда она слушала музыку в своей комнате, он постучался. Открыв дверь, она обомлела. Он был одет, как обычно, только в чёрное, но пиджак был бархатным, самым шикарным из тех, что она видела, вместо галстука был повязан атласный платок. Время пришло. — Лазарина, ты не против прогулки по городу? — Его улыбка была мягкой, даже немного игривой, и она не могла найти в ней ничего скрытого. — Разве я уже могу выезжать в город? — Она отступила на полшага в комнату. — Конечно. — Его глаза искрились. — Лазарина, милая, я же говорил тебе, что ты уже готова. Он обаятельно улыбался, но в её голове стучало только одно слово: «созрела». Кажется, он не заметил, но она не могла сказать наверняка. — Хочу, чтобы ты надела синее платье. То, последнее, помнишь? И жемчуг, думаю, он подойдёт. — А куда мы поедем? — Голос звучал глухо и слишком высоко. Он точно должен был заметить. — Ты боишься? — Заметил. Лицо сразу стало обеспокоенным, брови взлетели вверх, и на лбу проступила морщина, которую обычно было почти не заметно. — Лазарина, что-то случилось? — Ты говорил, что познакомишь меня со своими друзьями и… — Она запнулась и не могла больше ничего сказать. Слова застряли в горле, как железный штырь между шестернями. — Лазарина… — Его лицо всё такое же взволнованное, но взгляд лучился если не умилением, то нежностью. — Не переживай, мы не поедем туда сейчас. Если тебя это так пугает, позже мы можем обсудить с тобой возможный вечер подробно, чтобы тебе было легче. Но, Лазарина, я бы предупредил тебя заранее о мероприятии. Разве я мог бы оставить тебя в неведении? — Нет. — Она всё ещё говорила тихо, голос заметно дрожал. Горький груз давил на шею, не давая сил посмотреть на него. Лазарина почувствовала прикосновение холодной руки к плечу и вздрогнула. — Посмотри на меня, пожалуйста. — Она подняла голову. Джулиан смотрел серьёзно и прямо. — Если тебя что-то пугает, ты всегда должна прямо говорить мне об этом. Чтобы я мог тебе помочь, понимаешь меня? — Да. — Хорошо. Сейчас мы едем в город, на неформальную прогулку. Когда придёт время встречи с другими, я заранее скажу тебе об этом. — Да. — Она очень хотела верить, что всё действительно будет хорошо. — Я уверен, что ты покажешь себя как нельзя лучше, но прямо сейчас тебе нет нужды переживать об этом. — Его рука медленно соскользнула с плеча, гладя предплечье. Он взял её за запястье. — А теперь переодевайся. И возьми фотоаппарат. Я подожду тебя внизу. Коротко поцеловал мягкую кожу между большим и указательным пальцами, кивнул, улыбнувшись напоследок, отстранился и закрыл за собой дверь. Лазарина услышала его удаляющиеся мягкие уверенные шаги. Рука горела там, где он касался её холодными пальцами и губами. Она закрыла глаза, поглаживая кончиками пальцев чуть тёплую, почти человеческую кожу. Мысль о встрече никуда не делась, она скреблась наружу, но Лазарина уговорила себя не думать. Ради него и ради красивого вечера.

* * *

Платье сидело идеально. Модный фасон по фигуре, пышная юбка чуть ниже колен и синий бархат цвета полуночного неба. Она смотрелась в зеркала трельяжа, надевая жемчужные серьги в форме крупных капель, застёгивая на шее ожерелье из двух тонких ниток речного мелкого жемчуга с маленьким серебряным крестиком. На секунду облако скрыло луну за окном, и света в комнате стало так мало, что Лазарине показалось, что в зеркалах отражается другой человек. Но момент прошёл, серебро распятия блеснуло в лунном сиянии, и она снова стала Лазариной. Это Мэри-Энн могла пугаться похода на танцы, Лазарина была создана, чтобы выходить в свет. Лазарина — не самозванка и не дурнушка. Лазарина — прекрасное бессмертное существо, созданное для любви и обожания. Она поднялась с мягкого пуфа, взяла со стола белоснежные перчатки до локтей, натянула их походя, спускаясь по винтовой лестнице в прихожую. Джулиан ожидал её, оперевшись о стену рядом с витражной входной дверью. Смотрел внимательно, но она снова видела во взгляде странный оттенок и снова не хотела, чтобы момент кончался. Смущённо убрала за ухо завитую прядь, опустила глаза на пол и повернулась, расправляя пышную юбку. — Прекрасно. Знал, что ты будешь выглядеть восхитительно. — Сладкие слова плавили её изнутри, как раскалённое золото, растекающееся внутри. Он предложил ей свой локоть, повёл по гравийной дорожке к машине, открыл её дверцу, помог сесть. Какое-то время дорога была полностью тёмной, свет фар облизывал асфальт шоссе, и они молчали. Вдалеке разгоралось зарево Стрипа, с каждым мгновением вспыхивали всё новые и новые здания, глаз начал выхватывать из темноты вывески. Они въехали в буйство неона и огней. Может быть, такого Вегаса она действительно никогда и не видела. — Видишь то здание? — Джулиан указал на небольшое казино с синей неоновой вывеской. — Три года назад владелец поставил всё на зеро. Теперь оно моё. — Ты серьёзно? Он лукаво улыбнулся, смотря на дорогу. — Я никогда не шучу о недвижимости. — Джулс! — Она рассмеялась, прикрывая рот рукой и отворачиваясь. Засмеялась заливисто и счастливо. Он подхватил, его смех был расслабленным и лёгким. Продолжал вести машину, улыбаясь. Он так легко сказал об этом, хотя своё казино — это целое состояние. С другой стороны, разумеется, у него должны быть деньги, чтобы вести ту жизнь, что есть у них в особняке. — Не смейся. Или ты не хочешь сходить? — Он обернулся на неё, сбавляя скорость. На губах играла хитрая улыбка, а глаза были сощурены. Резко отвернувшись, он припарковал машину напротив казино. Лазарина не могла поверить тому, что происходит, ошеломлённо смотрела на него и не понимала, что сейчас можно было ожидать от него. Джулиан продолжал улыбаться, выходя из машины с грацией кошки, пока она смотрела на него из машины, неловко подавшись к водительскому креслу. За её спиной швейцар открыл пассажирскую дверь и подал ей руку. Она не сразу заметила, но Джулиан хорошо обучил её манерам — изящно выскользнула из машины, поправляя завитые волосы и расправляя подол длинной юбки. Он стоял у дверей, протягивал ей руку и улыбался. Не как дома, там он был наставником и отцом, нежным и покровительственным. Сейчас перед ней стоял владелец шикарного казино на Стрипе, собирающийся проведать своё заведение с дамой. Она уже чувствовала, как на неё смотрят со стороны — как на даму, которая может сопровождать респектабельного мужчину ночью в Лас-Вегасе. И как же ей это льстило. Джулиан предложил ей локоть, она приняла его, но опустила голову, давя улыбку. — Не опускай голову, — его губы почти прикасались к виску, и она слышала его голос, как будто он звучал в её собственной голове. — Ты прекрасно выглядишь. Не скрывай этого. От этих слов улыбка ещё шире растекалась по её лицу, но голову она всё же подняла. Раскрылись стеклянные двери. В глаза ударил яркий свет, переливчатое мерцание множества огней. Помещение заполнял запах сладких тяжёлых духов и плотного табачного дыма, терпкого, но тонкого. Помещение было переполнено звуками и цветами, людьми и вещами. Улыбки, радостный смех, досадливые вздохи, шелест карт по синему сукну, шаги по ковровым дорожкам, шорохи одежды, звон бокалов, перестук костей, свет хрустальных люстр, далёкий сладкий голос певца на эстраде. Лазарина никогда не бывала ещё в таких заведениях, а Мэри-Энн и подавно. Взгляд сперва не мог выхватить никаких точных деталей этого шикарного места, лишь разрозненные образы, но когда картинка начала складываться, она увидела, как окружающие смотрели на них: с восхищением, ревностью, недоумением, подобострастием, интересом, почтением, страхом. Она шла под руку с Джулианом и чувствовала себя Мириам, что идёт по дну морскому под руку с Моисеем. Внутри неё разгоралось пожаром ликование — на неё смотрели, смотрели с обожанием и ревностью, шептались о ней. Лазарина купалась в том, что никогда не доставалось Мэри-Энн, и ликовала. Кажется, Джулиан увидел, как удовольствие отразилось на её лице — она заметила, как он украдкой взглянул на неё, и по его лицу скользнула улыбка. Он молчал, но на секунду, всего на секунду, прижал локтём её руку к себе. Прикосновение к нежному бархату пиджака длилось всего секунду, но она почувствовала. — Мистер Вейн! — К ним подошёл мужчина во фраке, немного взволнованный, учтивый. Лишь едва скользнул взглядом по ней, смотрел на Джулиана. — Мы счастливы видеть вас сегодня! Чего желаете сегодня? Столик, напитки? Или вы желаете пройти в кабинет? — Добрый вечер, Чарльз. — Голос Джулиана был другим, совсем не как дома. С ней он был нежным, ласковым. Тут певучий бархатный голос был оттенён властью, стал голосом великодушного хозяина. — Сегодня я лишь гость, так что будь добр, приготовь столик в «Зелёной комнате». — Будет исполнено, мистер Вейн. — Мужчина коротко поклонился и поспешно ушёл. Джулиан медленно повёл её в ту же сторону — сначала вглубь зала, а потом вверх по лестнице в небольшую ложу с зелёными портьерами и видом на игорный зал. — Столик? — Лазарина прошептала, подавшись ближе. — Разве у владельца не может быть личного столика? — Он игриво улыбался ей, и она почти чувствовала прикосновение этой улыбки к виску. — Там красиво, и вечер будет прекрасным, обещаю тебе. «Зелёная комната» оказалась небольшим залом на четыре столика, но сейчас из гостей здесь были только они. С их мест открывался вид на зал, и из полумрака ложи, освещённой свечами, всё происходящее внизу казалось шкатулкой с драгоценностями или витриной ювелирной лавки. От света слепило глаза, и Лазарина взглянула на Джулиана. Он заказал шампанского и какой-то десерт и теперь внимательно рассматривал её. К горлу подкатил ком, она опустила глаза и тронула пальцами серебряный крестик на жемчужной цепочке. — Лазарина, всё хорошо? Тебе всё нравится? — Его мягкий взгляд скользил по её лицу. — Да, просто… — Голос прозвучал слишком неуверенно, и она на секунду испугалась. — Я не ожидала такого, когда ты сказал о неформальной прогулке. Чем ты ещё владеешь кроме казино? — Догадалась таки? — Он усмехнулся. — Что ж, было опрометчиво думать, что ты не будешь столь проницательна и не свяжешь одно с другим. Не бойся, ничем предосудительным или криминальным я не владею. Даже владельцем этого казино по бумагам я не являюсь. Издержки нашего с тобой положения. Но казино — это мелочи, побочный бизнес. Невозможно иметь влияние в Вегасе и не иметь своего казино. Его глаза сверкнули из-под стёкол очков, и Лазарине показалось, что она никогда не видела Джулиана таким довольным. — Я владею двумя местными газетами, радиостанцией. Прямо сейчас в мои руки переходит земля под застройку. Это будет телебашня. Silver State Broadcasting Tower. Всё идёт к расширению, так что через несколько лет, если всё будет развиваться по плану, под моим руководством будет телеканал, четыре разные газеты и уже упоминавшаяся радиостанция. Лазарина смотрела на него, на его лукавую улыбку, расслабленный, чуть печальный взгляд, на то, как играет свет на бархатном пиджаке, и не знала, что ей сказать. Она три года жила с этим человеком под одной крышей и совершенно не знала о том, что он делает за закрытыми дверьми кабинета. Это пугало и будоражило, и она не знала, какое чувство было острее и ярче. Перед ней сидел властный мужчина, хозяин, начальник и владетель. Мужчина, осыпавший её подарками, вниманием и нежностью. Отец ничем не владел, но и нежности от него было не дождаться. — Лазарина? — Мягкие глаза читали её лицо, как открытую книгу. — Ах, да, я… — Она не знала, что сказать, смотрела в зал и на свои руки в белых перчатках, и на то, как они комкали салфетку. Услышала, как он глухо рассмеялся, и подняла голову. Он горько улыбался, и смех его был досадным и скорбным, как у человека, которого обвели вокруг пальца, а он и не заметил. — Не нужно было рассказывать тебе так много в такой вечер. — Он смотрел ласково, но так печально, что у неё разрывалось сердце. — Ты выглядишь такой напуганной. Прости меня, Лазарина. Вечер так прекрасен, что я дал волю словам. — Нет, нет, тебе не нужно извиняться! Просто я знаю тебя только дома, а тут ты совсем другой. У тебя тут совсем другая жизнь. — О, Лазарина. — Он вздохнул, и улыбка стала ещё горше. — Тут я лишь играю роль. Лгу и притворяюсь. Дома, рядом с тобой, я снимаю все маски, отдыхаю душой. Только с тобой. Сладкие слова тревожили душу, она смотрела на него и была готова поклясться, что он видит, как человеческий румянец разливается от шеи к щекам, как пылают её уши под светом лампы на столе. Она не могла отвести взгляда от его улыбчивых серых глаз. «Только с тобой» — не переставая звенели слова в голове. Хотелось быть достойной этих слов. — Достань, пожалуйста, фотоаппарат. Я хочу сфотографировать тебя. Нас вдвоём. Она неловко дёрнулась от неожиданности, достала из сумочки кожаный чехол, молясь, чтобы он не заметил, как трясутся её руки, поставила на стол. Он достал фотоаппарат, отодвинулся подальше, спрятал лицо за объективом. — Тебе очень идёт динамика. Улыбнись, поправь волосы или посмотри в зал. — Она подчинялась мягким указаниям, смущённо улыбалась, обнажала жемчужную серёжку, смотрела в камеру и думала о его тёплых глазах. — Ты прекрасна. Камера тебя любит, Лазарина. Фраза была лёгкой и простой, но ей очень хотелось, чтобы в ней таился скрытый смысл. Только сама она себе в этом не признавалась.

* * *

Ночь была волшебной, и Лазарине хотелось, чтобы она не заканчивалась никогда. До дома они ехали дольше, чем в город, или ей это только мерещилось. Она смотрела на него и чувствовала себя дома. Вспышкой перед глазами пронеслось похожее воспоминание. Один раз отец возил её в Вегас, лишь один. Ей исполнилось двадцать лет, у него был выходной, и он решил её порадовать. Они поехали погулять по Фримонт-стрит, поесть мороженого и послушать воскресную службу в большом храме, а не дома. Она стащила у матери пудру, чтобы скрыть веснушки, надела лучшее воскресное платье, единственное её платье с пышной юбкой. Они были так счастливы, что на улице их сфотографировал репортёр, сказал, что снимок опубликуют в газете. Названия она уже не помнила, но через неделю отец принёс тонкую страницу, где на одной из пяти фотографий счастливых семей стояли они с отцом. У неё чуть задрался кружевной ворот платья, его рука лежала на её плече. Они улыбались, глядя в камеру. Отец и дочь. Счастливая семья. Даже тогда она не чувствовала себя настолько счастливой, хотя очень долго хранила это воспоминание как самое лучшее в жизни. Сейчас рядом с ней сидел Джулиан, расслабленно улыбался, ведя машину одной рукой. Его профиль освещал тусклый свет фар, и в полумраке он выглядел чужим, но это не пугало. Ей следовало задуматься над этой мыслью, но она гнала её, наслаждаясь моментом и сладкой тишиной. Машина лениво заползла на холм, их дом в неясном свете луны казался крепостью. У подъездной гравийной дорожки спиной к их машине стоял человек в сером костюме. Широкоплечий и кряжистый, он курил сигарету, и дым от неё уходил в светлеющее небо бледной полупрозрачной плетью. У витражной двери особняка была припаркована синяя легковушка. Лазарина почувствовала холод на загривке, а потом увидела, как напряжён Джулиан, увидевший этого человека. — Лазарина, подожди меня в машине, будь так добра. — Голос всё ещё нежный, но в него был завёрнут приказ, никак не бережная просьба. — Хорошо. — Она отозвалась, пока он выходил со своего места. Плотный мужчина обернулся на звук закрывшейся двери. Она почти не слышала их разговора, но видела, как на лице Джулиана играли незнакомые для неё раньше эмоции: досада, сосредоточенная холодность, властная угроза, близкая к ярости. Он держал себя в руках, но ей было не по себе. Она не слышала голоса, но была готова поклясться, что он снова тот, стальной, голос, с которым он разговаривал в кабинете по телефону. Голос, который не был предназначен для неё. Когда они закончили, мужчина в сером пиджаке потушил сигарету и зашёл в дом, а Джулиан подошёл к машине и открыл ей дверь. Она поймала холодный взгляд и извиняющуюся улыбку. — Прости, милая, дела. — Ты должен идти, да? — Она знала ответ, но очень не хотела его слышать. — Да, Лазарина, к сожалению. — Он помог ей выйти из машины, держал за руку, закрыл за ней дверь. Глаза наливались нежностью, и холодность отступала. — Прости меня, дела срочные, я не рассчитывал, что нас прервут. — Это что-то серьёзное? — Она шла по гравийной дорожке к дому, а он легонько касался её спины, ведя и направляя. — Ничего, что стоило бы твоего волнения, милая. Он улыбнулся в последний раз, доведя её до двери, пропустил вперёд. На лестнице второго этажа уже скрывался гость в сером пиджаке. — Будь умницей и иди в свою комнату, хорошо? — Джулиан остановился напротив неё, взяв её за плечи. — Хорошо. — Она хотела спросить его о работе, о том, кто этот человек, но он погладил её по щеке и чмокнул напоследок. Холодные губы коротко коснулись пылающей щеки. — Вот и молодец. Добрых снов.