East of Eden

Лазарина IV Лас-Вегас, май — июль 1954 года Лазарина и сама не помнила, когда они начали выбираться за пределы особняка. Долго ей хватало прогулок во внутреннем дворе. Но когда она окончательно освоилась, Джулиан мягко настоял на том, чтобы она посмотрела на мир за пределами особняка. В конце весны они ездили на ранчо в паре миль от дома кататься на лошадях, и она видела, как мерцал одинокой звёздочкой их дом на горизонте. За ним расстилалась россыпь других звёзд — далёкий Стрип, где он нашёл её когда-то. Но их звезда была одинокой. Ни одного ранчо, ни одной усадьбы. Их белый особняк с красной крышей был единственным, и Лазарине было его жаль. Иногда, когда она смотрела на Джулиана, у неё возникало такое же чувство. Когда они сидели в библиотеке и каждый читал своё, она украдкой подглядывала за тем, как он смотрел на текст поверх очков и не двигался. Застывал. Или как его губы подрагивали, когда он улыбался ей. Как трогателен был его редкий смех — серебристый, с печальным горьким надломом. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить. Хотелось быть той, кто сделает его счастливым. В груди кололо. Она ехала верхом на гнедой лошадке в ночную пустыню, Джулиан ехал позади, и ей хотелось обернуться, посмотреть, но отчего-то было страшно. Лазарина неясно мотнула головой, будто отгоняя лишние мысли или тоску. С шеи сорвался прозрачный синий платок. Она обернулась, благодаря счастливой случайности, увидела, как платок летит всё дальше и дальше, подхваченный тёплым ветром, как Джулиан пускает вороного жеребца в галоп, встаёт на стремена и подхватывает невесомую ткань и сразу же возвращается в седло. У неё перехватило дыхание, когда она увидела его улыбку, то, с какой кажущейся лёгкостью он держался на взволнованном жеребце, как сжимал в жилистой руке платок, который всё ещё должен был пахнуть духами, что он ей подарил. Тёплым деревом и белыми цветами. Отвернулась и позволила себе улыбку, безудержную и пылкую. На секунду закрыла глаза, а когда открыла, он уже ехал слева от неё. — Юная леди обронила свой платок. — Его мягкий голос был спокоен, но глаза искрились весельем. Лазарина улыбнулась шире. — Вы можете оставить его себе, если пожелаете. — Голос дрожал от переполняющей радости, хоть она старалась быть серьёзной. — В качестве трофея. — Вот как? — Джулиан улыбался всё шире, игриво приподнимая бровь. — И юная леди не будет тосковать по этой безделице? — Нет! — Она широко улыбалась, не пытаясь сдержаться, и смотрела на то, как картинно он повязывал её платок на своё левое плечо. Смеялась и ликовала, что одинокий мужчина с красивым голосом смеялся рядом с ней и называл «юной леди». Хотелось, чтобы это никогда не кончалось, чтобы она всегда была «юной леди», а он всегда был учтив и по-отечески нежен. Весна закончилась быстро, сменившись жарким удушливым летом. Жара им с Джулианом была не страшна, но от сухого плотного воздуха, превращающего мёртвую кожу в пергамент, невозможно было скрыться ни в кондиционируемых комнатах, ни у фонтана в саду. Кровожадная серая пустыня забирала своё. В одну из ночей она проснулась от стука в дверь. На пороге стоял Джулиан с керосиновой лампой в руках. — Пора спускаться в убежище. Лазарина тогда ничего не поняла, но всё равно последовала за ним. Наблюдала за блуждающим огоньком лампы, идя за Джулианом по пятам, медленно спускаясь по винтовой лестнице, идя до библиотеки. Дверь в убежище находилась за потайной дверью, обшитой тем же деревом, что и стены. Ручка выглядела как выступ филёнки. За дверью в темноте исчезала лестница из серого камня. Джулиан закрыл деревянную дверь на засов, предложил ей руку и повёл за собой вниз. Духота медленно начала сменяться влажной прохладой. С каждой ступенькой Лазарина всё отчётливее чувствовала, что спускается в подземное царство. Когда они спустились, Джулиан подошёл к небольшой нише в каменной стене, взял коробок длинных каминных спичек и быстрым движением зажёг стоящий там же массивный керосиновый фонарь, повесив его затем на крюк под низким сводчатым потолком. Лишь на секунду при виде огонька Лазарина почувствовала опоясывающий всё тело страх. Вновь взяв её за руку, Джулиан пошёл по тёмному коридору прямо, к развилке. В нише между арок взял ещё один фонарь, зажёг и подвесил, осветив две маленькие комнаты. — Это наше убежище, Лазарина. Место, где можно спрятаться, где нас никто не найдёт. — Джулиан смотрел на неё серьёзно, а она, как заворожённая, смотрела на то, как в его глазах пляшут отблески ламп. — И где можно переждать непогоду, как сейчас. Это самое безопасное место в доме, и никто не должен знать о нём, понимаешь? — Да… — Тихий голос потонул в абсолютной плотной тишине тёмного базальта. На пол падали длинные рельефные тени, а воздух наполнялся холодным, почти невесомым минеральным запахом камня. — Вот и умница. — Он успокаивающе гладил её плечо, и с каждым движением его взгляд теплел. На его лицо падал неровный свет от керосиновой лампы, и Лазарине казалось, что его лицо гораздо старше, чем обычно. Даже заботливая улыбка не могла смягчить того, что в могильном полумраке Джулиан выглядел настоящим древним вампиром. — Тут не так красиво, как на поверхности, но это тоже дом. Не бойся этого места. Оно простое, но безопасное. Рука поднялась от её плеча, легонько прикоснулась к щеке, большой палец невесомо погладил скулу, и Лазарина была уверена, что он не сделал бы этого, если бы они не спустились под землю. — Тут только две комнаты, — сказал он, отворачиваясь к одному из помещений. — Справа гостиная, а слева — спальня. Большего не нужно. Лазарина чувствовала, что он хочет сказать что-то ещё, но не могла спросить об этом сейчас. Она всё ещё была в длинной ночной рубашке и шёлковом халате, босая. Он всё ещё хозяин в своём доме. В белой блузе с кружевными манжетами, чёрных брюках и распахнутом червонном бархатном халате. Он повёл её в комнату, которую ранее назвал гостиной, и она замерла, пока он ставил лампу на низкий столик, зажигал под потолком очередной фонарь и восковые свечи в нише, вытесанной в дальней стене. В каменной келье почти ничего не было, а размером она была едва с её спальню. Низкий деревянный стол с шахматной доской, рядом с ним — кожаное кресло, две красные металлические канистры в углу. С противоположной стороны маленький диван того же цвета, что и кресло, маленький шкафчик с книгами и жестяной коробочкой. Глаза медленно рыскали по аскетичной комнатушке в поисках привычных вещей. — Этого достаточно, Лазарина. — Его голос был печальным, и она не хотела смотреть в его глаза. — Как я и сказал, больше не нужно, чтобы пережидать опасность. Прости меня, ты можешь подняться наверх, если тебе тут страшно. Я постараюсь, чтобы наверху… — Нет! — Она резко оборвала его, посмотрела на скорбное лицо, и к ней самой подступила горькая неодолимая печаль. — Нет, не нужно. Я останусь здесь. «С тобой» — хотела она сказать, но слова застряли в горле. Она лишь смотрела на то, как он подходит к ней, медленно, как дикий зверь, загнанный гончими. — Ты не обязана, Лазарина. Я понимаю, как выглядит это место. Я опасался и не приводил тебя сюда именно поэтому. — Нет, я останусь. — Она справилась с эмоциями и старалась звучать не только уверенно, но и мягко. — Это место тоже наш дом. Я просто к нему не привыкла. Но я смогу. Он долго смотрел на неё внимательно, выжидающе. Серые глаза заглядывали как будто внутрь неё, но она не противилась, не отводила глаз. — Хорошо, но есть ещё спальня… — Джулиан вкладывал в эти слова смысл, который ускользал от неё, и она решила не думать об этом раньше времени и медленно кивнула. Он ответил ей таким же кивком, поджал тонкие губы и взял её за руку. Повёл во вторую комнату и велел закрыть глаза. Лазарина повиновалась, и в голове тогда у неё не было ни одной мысли. Когда Джулиан сказал открыть глаза, она увидела крошечную комнату, ещё меньше предыдущей. У стены стоял большой кованый сундук, над ним — лампада с одинокой восковой свечкой, а посередине — два открытых гроба. Она посмотрела на Джулиана. Не понимала ничего, ни того, что чувствует, ни того, почему эта комната такая. — Я понимаю, дитя. Ты имеешь полное право уйти. Но гроб — самое простое и удобное место, чтобы переждать день. Мы спим мертвецким сном, нас не должно касаться солнце, иначе мы погибнем. И мы должны быть защищены в своём убежище. — Голос разрезал плотную осязаемую тишину, печальный и серьёзный, и она не могла отвести глаз от его лица, полного тоски. — Теперь, когда ты видишь, как всё выглядит на самом деле, я не имею права препятствовать тебе, чтобы ты ни пожелала. Я много дал тебе, но много и отнял. Всё выглядит так, как и должно. От его слов у Лазарины защемило в сердце. Он стоял в паре шагов от неё, рядом с большим чёрным гробом. Второй гроб был из красного дерева, заметно меньше, но шёлковая обивка у них была одинаково синей. Второй гробик был для неё. Специальный гробик. В голове пронеслась мысль о том, есть ли на кладбище в Уитни могила с её именем или она всё ещё числится пропавшей без вести. Она подняла голову на Джулиана, в глазах стояли слёзы, и, увидев её, он отвернулся, цепляясь глазами за шикарные гробы в каменной гробнице. Он выглядел смирившимся, виноватым, несчастным. Одиноким. Слёзы полились из глаз, и она бросилась к нему на шею. Неловко, как ребёнок. Развязался пояс халата. Она порывисто обнимала его, а он стоял как каменный истукан, пока девичьи руки цеплялись за его спину. Вдруг Лазарина почувствовала, как на голову и талию ложатся его руки, как прижимают ближе к плечу, как он дрожит под вычурной домашней одеждой. — Я не покину тебя! Я никогда не уйду! — Собственный утробный, клокочущий от слёз голос казался потусторонним. Слова обрывались и тонули в рыданиях, а он продолжал успокаивающе гладить её по волосам. — Я знаю. — Он сказал глухо над самым ухом. Было больно и страшно, но Лазарина чувствовала, что произошедшее — великое таинство, и от того хотелось, чтобы он никогда не отнимал рук. Она не помнила, что было ещё той ночью. Воспоминания снова в тумане, как в самую первую ночь. Должно быть, слёзы застилали ей глаза, и она не увидела того, что произошло потом. На следующий вечер, после пробуждения, когда она подняла крышку гроба, он уже был одет как обычно, зажигал керосиновую лампу и улыбался ей. Будто и не было ничего. И от этого ей было спокойно и радостно. — Доброй ночи, Лазарина. — Голос мягкий и нежный. Как всегда. Это всё ещё Джулиан, ничего не изменилось. Они всё ещё семья. А о прошлой ночи можно думать как о странном сне, представлять, что на одну ночь она стала Персефоной. — Доброй. — Она звучала, пожалуй, даже слишком счастливо, но это заставило его улыбнуться шире, а остальное было не важно. — Я распорядился принести твои вещи из комнаты, если желаешь переодеться — платья лежат в сундуке. — Фитиль лампы зашипел, зажёгся трепетный огонёк. — Кроме того, когда жара спадёт, я думаю, это произойдёт к концу месяца, я хотел бы вывести тебя в свет. — Свет? — Лазарина не понимала, почему это слово пугает, но предпочла пока не говорить об этом вслух. — Да, милая. Хочу познакомить тебя со своими друзьями, с такими, как мы. Ты уже созрела для этого. В любом случае, пока разговаривать об этом не имеет смысла. В последний раз, когда кто-то говорил, что она «созрела», ей было нестерпимо больно, стыдно, и она видела свою кровь. Что значило «созрела» для Джулиана, она не хотела думать.