East of Eden

Лазарина III Лас-Вегас, март 1953 О том, что Лазарина хорошо поёт, он узнал достаточно поздно — через полтора года. Это произошло случайно, как и многое в те первые годы. Она гуляла в саду, который оживал после мягкой сухой зимы — распускались жасмины и флёрдоранж, предвещая, что скоро весь сад превратится в облако из белоснежных цветов. Окно его кабинета на втором этаже было приоткрыто, но она не придавала этому значения. Босая, в домашнем платье из белого легчайшего хлопка, гуляла по узорчатой мозаике, забиралась на мраморные скамейки, чтобы дотянуться до верхушек деревьев, где цветы уже распустились, чутко принюхивалась к ароматам и пела: — Я покину родимые дали И уйду почивать за холмом. Не хочу, чтобы вы меня звали, Чтоб спала я мертвенным сном. Печальные слова мягко мёдом и патокой разливались по внутреннему дворику, стекали на плитку, белые стены дома, поднимались вверх к полной луне. Ветка жасмина прогнулась под девичьей рукой, и она посмотрела вверх. Джулиан наблюдал за ней из освещённого окна кабинета. Почти в домашнем — в одной чёрной рубашке с закатанными до локтей рукавами. Смотрел и тепло улыбался ей. Лазарина смутилась и уже хотела что-то сказать, но он заговорил первым: — Почему ты скрывала от меня свой чудный голос, Лазарина? — Он открыл окно пошире и сел на подоконник вполоборота, наклоняясь к ней. — Джулс! — Она изумлённо ахнула и отстранилась от молодого деревца. Ветка взмыла в воздух, и Джулиан разразился смехом. Он сам предложил называть его так, около полугода назад, а Лазарина всë никак не могла привыкнуть. — Лазарина! — Она уже готовилась спрыгнуть с мраморной скамейки. — Ну постой! Поднимись ко мне, я же серьёзно. Она посмотрела наверх, на него, всё ещё стоя на скамье и приподняв юбку. Он улыбался, немного уязвлённо, доверчиво. Протягивал к ней руку, а в глазах — нежная просьба. — И ничего я не скрывала. — Старалась быть серьёзной, но улыбка предательски полезла наружу. Она не выдержала и прыснула смехом. Он подхватил, и их общий смех эхом зашуршал в кипарисовых ветках. — Поднимайся ко мне. — Он держался за оконную раму одной рукой и свешивался к ней всё ниже и ниже. — Я не сумею тебя поднять, тут слишком далеко. Поднимешься? Лазарина посмотрела на всё ещё протянутую руку. Продолжала улыбаться и наконец кивнула. Джулиан положил свободную руку на колено, упёртое в оконную раму. Одна нога почти свешена через окно, лицо открытое, глаза расслабленно наблюдали за ней и ждали. Наконец она отвернулась, приподняла юбку и спрыгнула на плитку. Жасминовый лепесток. Побежала через сад, и короткие медовые волосы блестели в мягком лунном свете. Она поднималась к кабинету уже в босоножках. Дверь была только чуть-чуть приоткрыта, она хотела сразу же зайти, без стука, но услышала его голос. Не бархатный и нежный. Другой. — Да. Да… Вы ополоумели, мне здесь-то он зачем нужен? Везите на студию, Джон разберётся. — Лазарина услышала через деревянную дверь, как бархатистый голос становился железным. Из серьёзного и деловитого — раздражённым, и обратно. — Нет, это нужно сделать до конца ночи. Это уже не мои проблемы, Дерек. Я не буду повторять дважды. Либо ты делаешь так, как я говорю, либо… Ну вот и хорошо. Чтобы завтра вечером полный пакет документов привезли к моей двери. Это не обсуждается. Слабый щелчок — телефон вернулся на рычаг. Лазарине боязно было заходить, но она всё равно деликатно постучала, застыла на месте и ждала ответа. Через несколько мгновений дверь открылась. Джулиан виновато улыбнулся, глаза всё ещё прохладные цеплялись за её взволнованное лицо и теплели. — Ты слышала, да? Извини меня — дела. Ничего серьёзного. Ей, может, и хотелось спросить, какие дела он обсуждал, кто такие Дерек и Джон, какие документы должны привезти завтра вечером, но он смотрел так обезоруживающе, что не хотелось думать ни о чём, что могло снова отвлечь его. — Зайдёшь? — Он протянул руку и приоткрыл дверь шире. Даже по прошествии полутора лет Лазарина воспринимала его кабинет как святыню. Она приняла руку, осторожно вошла. Джулиан закрыл за ней дверь, раздался тихий щелчок. Он ввёл её в комнату, аккуратно держа её ладонь в тонких холодных пальцах. Остановился на середине комнаты, отпустил руку Лазарины. Лёгкая улыбка играла на тонких губах, но глаза стали серьёзнее. Голос же всё ещё оставался бархатным. — Лазарина, я был серьёзен, когда спрашивал тебя о голосе. Почему ты не пела при мне? За такое долгое время я ни разу не слышал твоего голоса. — Я не думала, что это имеет какое-то значение. — Она думала, что привыкла к жизни в его особняке и к нему самому, но когда он спрашивал её о чём-то таким голосом, она снова терялась. — Разве есть что-то особенное в моём голосе? Она посмотрела на Джулиана снизу вверх, не зная, что хотела услышать. В его взгляде читались и нежность, и умиление, и что-то новое, незнакомое, то, от чего у неё тупо заболело в груди, там, где раньше билось сердце. — Боже, Лазарина, — его голос разлился вокруг неё сладким тягучим мёдом, и ей хотелось прямо сейчас закрыть глаза, — ты ведь даже не представляешь, какой у тебя голос. — Красивый? — Голос прозвучал по-детски наивно, излишне скромно для имени «Лазарина». Он печально улыбнулся, а глаза налились тем странным «чем-то», и ей хотелось уткнуться ему в плечо, но чтобы он продолжал говорить и смотреть на неё таким взглядом. — Нет. — Он сладко растянул это слово и глухо рассмеялся. — Больше чем красивый. Совершенный, но естественный. Ты как птица: поёшь, не понимая, как ты это делаешь. Он был прав, она действительно не понимала. Раньше голос был не таким певучим — в церковном хоре она пела партии альтов вместе с мальчишками и много про себя не думала. Знала, что ничего особенного в ней нет, и как ни старайся, всё равно результат будет одним и тем же. А если переживать о результате нет смысла — то и делаешь, не задумываясь. — Но у тебя действительно есть дар, Лазарина. — Он подошёл ближе. Теперь, чтобы смотреть в его глаза, ей нужно было поднять голову, и она чувствовала, как обнажалась её шея, пока она разглядывала его лицо. Волосы падали на плечи, и каждая прядь чувствовалась как раскалённая плеть. — Я мог бы показать, как использовать его, как управлять им. Чтобы он стал божественным. — Ты хочешь меня научить? — Она проговорила полушёпотом, едва слышала сама себя. — Хочу. Если ты позволишь, конечно же. Она кивнула без раздумий. Боже, конечно же, она позволит. Она готова позволить ему всё.

* * *

Он попросил её встать в середине комнаты на белый ковёр, а сам оперся на стол, наблюдая. Лазарина почувствовала себя школьницей у доски. Ей хотелось, чтобы он смотрел на неё, но уже давно она не чувствовала на себе такого взгляда — оценивающего, внимательного и цепкого. По спине пробежали мурашки. — Выпрями спину. — Джулиан отошёл от стола и пошёл ей за спину. — Не напрягайся, через тебя должен свободно проходить воздух, тогда звук будет полным и чистым. Его руки легли на её плечи, мягко поддерживая, одна рука соскользнула на спину, держала её спину прямой. — Ты же знаешь, откуда должен идти звук? — Его низкий голос обволок со спины. Лазарина позволила себе закрыть глаза, но только пока он не видел. — Из живота. — Утверждение прозвучало как вопрос, и она почувствовала смущение. — Да. И дышать нужно животом. Для нас дыхание не необходимость — прихоть. Ты можешь задержать дыхание на сколь угодно долгое время, если пожелаешь. Это всё — лишь усилия мышц. Все его слова были верными, она это знала, но не могла унять волнения от того, что его рука покровительственно накрыла плечо, а щека почти касалась затылка. — Попробуй спеть. Не важно что, ту песню, что напевала в саду, если хочешь. Почувствуй, как твоё тело может извлекать звук. Она попробовала запеть, но совершенно не помнила слов. Глаза всё ещё были закрыты. Она хотела спеть хотя бы первую ноту, но звук оборвался где-то посередине, и она лишь беззвучно открыла рот. Почувствовала, как в сантиметрах от затылка качалась его голова. — Нет, Лазарина. Ты зажата. Расслабься. Я же тебя не укушу. Сделай, как получается. Не обязательно должно выйти с первого раза. Я хочу помочь тебе. — Я знаю. — Голос что-то сдавило, и он прозвучал тоньше, чем обычно. — Хорошо. — Она почувствовала прикосновение холодной руки к горлу — мягкое, нежное. Он не давил, но всё равно прикосновение пульсировало на шее. — Тут не должно быть никакого напряжения, понимаешь? Звук должен идти свободно, тогда получится. Попробуй ещё раз, хорошо? Вместо ответа она попробовала вспомнить текст. Вспомнить, что это его прикосновения, не чужого человека. Вспомнила все прочие, его улыбку, внимательный взгляд серых глаз… Звук наконец растёкся по кабинету, заполняя пространство. Сахаристая патока, благоуханный цветочный мёд. — Да, вот так. — Он прошептал совсем близко к её уху. Голос нежный и вместе с тем жадный. — Именно так, Лазарина. Ты прекрасна.