East of Eden

Лазарина II Лас-Вегас, сентябрь 1951 - февраль 1952 года Первая зима в доме Джулиана пронеслась как одно мгновение. Она думает порой, что для её нынешнего положения это не удивительно. Само собой разумеющееся — проживать жалкие полгода как краткий миг, когда перед лицом развёрнута вечность. За первые полгода он успел научить её пить кровь не из кубка, а напрямую из людей, которых он приводил к ней. После первого укуса чужой шеи она поняла, что делал Джулиан с ней в ту первую ночь, но ничего не спрашивала. Та ночь ей казалась слишком интимной, чтобы говорить о ней вслух. Хотя, если бы она спросила, он наверняка рассказал бы ей всё. Ведь он так много рассказывал. Когда она в первый раз заметила в зеркале, как застывает, будто мраморная статуя, ей стало страшно. Конечно, он это видел. И понял. И рассказал, что это часть нового существования, что нужно бороться с этим, имитировать человеческие движения, дыхание, моргание. Особенно если она хочет продолжать общаться с людьми регулярно. Она хотела, она ведь сама сказала, что хочет, чтобы её любили. Лазарину полюбят, и она готова сделать всё для этого. Джулиан напоминал о мелких человеческих проявлениях жизни снова и снова, пока это не стало привычкой. Тогда она сама начала замечать, как он застывал перед ней порой, когда они были наедине, и ей было приятно это видеть. Это окупало все старания. Тогда же, в первую зиму, он начал учить её тому, что знал сам: истории, музыке, искусству. Ей было приятно, и она не задумывалась, зачем это ему. Потом — хотелось думать, что ему тоже было приятно. Тёплое воспоминание: конец января, они сидят в библиотеке на диване. Она в тёплом свитере и шерстяном домашнем платье, он — в неизменном костюме, как в униформе, только вместо лёгкого жилета — серый джемпер. Их лица освещал одинокий торшер, за их спинами плясали тени. На его коленях покоился «Каин» лорда Байрона, худые длинные пальцы скользили по странице, едва прикасаясь, она сидела рядом, руки на коленях, ноги перекрещены в районе лодыжек. Он ещё не касался её в тот вечер, но она чувствовала жар на щеках, шее и запястьях. Руки Джулиана обжигали разве что холодом. «Ты особенная, Лазарина, — говорил он часто, — кожа сохранила частички тепла, что моя больше не хранит. И щёки у тебя ещё подёрнуты румянцем. Такое редко происходит с подобными нам, так что храни этот случайный дар» — так он сказал, оторвавшись от строк, что читал ей вслух. Взглянул с теплотой и снова вернулся к книге: — «Когда любовь от знанья гибнет, — кем же быть должен тот, кого, узнав, не любишь?» — Люцифер говорит это Каину и Аде, пытаясь дать им запретное знание. Ада однозначно выбирает любовь, а Каин признаёт, что искренне любит только Аду и брата. Его чувства к родителям омрачены тем, что они обрекли детей на скитания за пределами Эдема. — Он прикрыл книгу, придерживая страницу пальцем, и посмотрел на неё с мягким вниманием. — Если бы ты встретилась с искусителем и была поставлена перед выбором, что бы ты чувствовала, Лазарина? — Я не знаю. Это ведь не о любви? — Не совсем. О ней в том числе, но мы ещё не дошли до этого момента. Тут Люцифер пытается склонить Каина к сомнению в Боге. — Получается, ты спрашиваешь не о любви и знании, а о покорности и бунте? — Это вопрос в лоб. — Он лукаво улыбнулся ей. — Моя формулировка иная. — Как у Люцифера. — Она улыбнулась в ответ. — Но если бы я была в такой ситуации, думаю, выбрала бы покорность и любовь. — Отчего же? — Я уже выбрала этот путь. Я же согласилась стать такой же, как ты. Да, обстоятельства нашего знакомства были для меня не самыми благополучными, но из дома я ушла не бунтуя, а стремясь получить покой. Я не могла быть спокойна дома, не могла быть покорна матери, хоть и хотела. — А как же Бог? Люцифер имеет в виду в том числе и покорность Богу. — Но церковь же была закрыта. О каком Боге можно говорить в таких обстоятельствах? Джулиан долго смотрел на неё внимательно, но нежно, что стоило, наверное, отвести взгляд, но Лазарина не могла. Она и сама не понимала, как язык поворачивался говорить такие откровенные вещи. Но когда он смотрел на неё так, ей хотелось рассказать ему всё, что лежало у неё на душе. — Ты удивительная, — сказал он наконец, всё так же внимательно глядя на неё. — Честная и умная. Я уже горжусь тобой. На душе стало спокойно. От слов и от того, как он их произносил. Его низкий бархатный голос обволакивал и зачаровывал. Хотелось закрыть глаза и наслаждаться тем, как он звучит. Лазарина почувствовала, как собственные волосы, падающие на лицо, жгут щёку, как хочется убрать их с лица, как режет в глазах, будто она сидит у очага. — Иди сюда, сядь поближе. — Джулиан нарушил молчание. Она опустила взгляд, убрала за ухо вьющуюся прядь и придвинулась. Почувствовала лёгкое касание плеча и то, что прядь теперь обжигает шею. Он продолжил читать для неё, иногда прерывался, чтобы дать комментарий или спросить её мнения. Потом он будет читать с ней по ролям, но пока она — лишь слушательница. Она расслабилась, закрыла глаза и оперлась на его плечо. Видела тусклый свет через сомкнутые веки. Ей очень хотелось прижаться ближе, но как же она боялась этого! Тогда она сказала себе, что теперь он её семья, заботливый отец, наставник, которого у неё никогда не было, и она может себе позволить вести себя с ним как дочь. Лазарина положила голову ему на плечо медленно и осторожно, боясь быть отвергнутой за излишнюю сентиментальность. Но он не отверг её. Она почувствовала, как в тот же момент его рука покровительственно легла на её собственное плечо. Холодные пальцы на секунду сжали её руку, и она почувствовала тепло. — Ты устала? — спросил Джулиан участливо. — Нет. Просто… — Лазарина замялась. Его губы шевелились совсем близко к её лбу. — Мне хорошо. — Чудесно. Мне тоже. — Она почувствовала, как тонкая холодная рука осторожно прикасается к её волосам, и ей захотелось, чтобы это мгновение не заканчивалось никогда. — Спасибо. — За что, дитя? — За то, что вы рядом сейчас. Со мной. — Лазарина, я же просил не звать меня на «вы». — Голос добрый, но звучал с укоризной. — Но тебе не за что благодарить меня. Я всегда буду рядом с тобой. Она почувствовала лёгкое прикосновение холодных губ ко лбу и не могла пошевелиться. — Я тронут твоими словами, девочка моя. Не мог и мечтать, что мы так быстро станем с тобой настоящей семьёй. Лазарина могла только блаженно слушать, как его слова всё лились и лились, как вино, и чувствовать, как в её душе распускалось счастье. Каждая новая ночь, проведённая с Джулианом, становилась для неё самой счастливой.

* * *

Когда кончились январские дожди, Джулиан подарил ей фотоаппарат. Они сидели в гостиной на низком диване в окружении пурпурных персидских подушек, освещённые жёлто-оранжевыми бра. Лазарина смотрела на причудливые растительные узоры на ковре и не могла поверить своему счастью: — Это же так дорого! — Руки сжимали чёрный кожаный чехол с изящным тиснением «Leica». — Разве я могу принять этот подарок? — Конечно, милая! Ты стоишь всего на свете. — Холодная рука сжала пальцы, лежащие на коленях. — Это не простой подарок. Я хочу, чтобы ты запечатлела нашу жизнь. Важные моменты, памятные для тебя. Чтобы смотреть на них и вспоминать, что было с тобой. — Но я так вспоминаю, каждый день. — Память обманчива, дитя. Но фотография — совсем другое дело. Давай я покажу, как пользоваться. У тебя раньше был фотоаппарат? Лазарина помотала головой. Все фотографии, висевшие в прежнем доме, были сделаны в ателье. Джулиан кивнул, принимая из её рук фотоаппарат, показал, как им пользоваться, настраивать фокус и выдержку. — Попробуй. Плёнка уже есть, — сказал он, садясь в соседнее кресло и подкладывая под поясницу подушку с золотой строчкой. Лазарина подняла камеру к глазам, глядя в видоискатель. Он сидел вполоборота, расслабленно, но всё ещё грациозно. Без пиджака, в чёрной рубашке и жилете. Свет падал на лицо мягко, и взгляд серых глаз казался лучистым и светлым. Красиво. Идеально. Прозвучал щелчок затвора. — А теперь вместе. Иди сюда. — Он приподнялся, поставил камеру на таймер на столик напротив кресла и похлопал по подлокотнику кресла. Лазарина неловко приняла приглашение, и он аккуратно приобнял её за талию, едва ощутимо. — Смотри в камеру и улыбайся. Улыбайся. Ей казалось, что рядом с ним невозможно не улыбаться. Ослеплённая вспышкой, она улыбалась, думая о том, какое чудесное получится фото. Когда через несколько ночей он принёс отпечатанные фотографии, они вместе вставили их в фотоальбом в синем кожаном переплёте. — Это только начало, Лазарина. Будут и другие. Ещё больше фотографий, чтобы наполнить семейный альбом. Ещё больше счастья, думала она. Каждая ночь, наполненная счастьем.