East of Eden

Часть I: “Невинность”

Плоть от плоти моей

1951-1955

Лазарина I Лас-Вегас, сентябрь 1951 год Она смутно помнит первую ночь. Все грядущие ночи затмили собой это далёкое прошлое. Какое-то время она отчаянно пыталась забыть и жизнь, из которой пришла, потом хотела вспомнить, как всё начиналось, но память — дурная служанка, и по зову никогда не приносит то, что просишь. Лазарина смогла вспомнить сущие крохи: какое пронзительно голубое было небо в тот вечер, как солнце клонилось к закату, как отец в сердцах накричал на неё за какой-то сущий пустяк, как новые ботинки натёрли ноги и через белый носок проступила кровь. Лучше всего она помнила, как было больно и горько, а небо было таким ясным и бесконечным, что сердце щемила сладкая боль и хотелось, чтобы вечер не был таким светлым, ведь сама она чувствовала себя самым несчастным человеком на земле. Следующее чёткое воспоминание — как она плачет на крыльце церкви, уставшая, в мятой и запылённой одежде. Она шла пешком почти четыре часа и не хотела возвращаться в постылый дом ночью. Боль в ногах была нестерпимой, но любые попытки снять пропитавшиеся кровью ботинки отзывались ещё большими мучениями. Лицо пылало после нескольких часов под палящим солнцем и сухим ветром, а горькие солёные слёзы оставляли болезненные следы на щеках. Она всего лишь хотела, чтобы её пожалели, она не хотела сидеть в темноте под закрытой церковной дверью в километрах от дома. Подумать только — в своём нежелании возвращаться домой и просить прощения у родителей она почти дошла до Вегаса из своего захолустья! Ей уже двадцать один, а ведёт себя как капризный подросток. Слёзы всё лились и лились, она помнила, как грудь сдавливало от бесконечных рыданий, как она не могла вздохнуть от того, что к горлу каждый раз подступала новая обида и она всё никак не могла успокоиться. Вдалеке, там, откуда она пришла, старый месяц начинал свой путь по чернильному небосводу, и ей хотелось быть где угодно, только не здесь. А потом появился он. Она не помнит, как он подошёл, но помнит его голос, такой же, как и годы спустя, неизменный. Глубокий певучий баритон, нежный и обволакивающий. Ни один мужчина с таким голосом никогда не говорил с ней. В тот момент ей казалось, что она больна или при смерти, как когда в детстве валялась в горячке со скарлатиной. Его лицо невозможно было рассмотреть из-за слёз, никак не прекращающих течь. Он протянул ей свою прохладную руку и помог встать. Больно ей от чего-то не было. Рядом с ним она даже забыла, какая она нескладная и уродливая. Забыла, что испачкала по дороге голубую юбку и что у неё нет с собой перчаток, чтобы вежливо протянуть мужчине руку. В тот момент она помнила только собственное имя — единственное, что он спросил тогда, перед дверьми церкви. Может быть, конечно, он спрашивал что-то ещё, но это она тоже забыла. То, что было после, она помнит ещё менее чётко. Помнит, как в свете фонаря тени ложились на его лицо. Это казалось безумно красивым. Помнит, что он спросил, чего она боится. Она не мешкала с ответом: только смерти она тогда боялась, и того, что за крышкой гроба нет ни адских мук, ни райского блаженства. Помнит, как села в дорогую машину рядом с ним, помнит, как глупо, ей казалось, выглядит её одежда рядом с его дорогим чёрным костюмом. Помнит, как ей хотелось, чтобы он смотрел на неё, что она чувствовала себя в безопасности. Помнит, как шла по белому ковру в окровавленных носках, как сказала: «Хочу», и как стало сладко и тепло потом. Мелькание огней перед глазами, чужие руки на её спине, сильные холодные руки, бесконечное сладкое падение всё ниже и ниже, как собственные руки цеплялись за статного мужчину с глубоким нежным голосом, далёкие женские стоны и жадное прикосновение губ к холодной коже. А потом была темнота. Очень долго была только темнота. Неясные всполохи, режущая боль и резкое пробуждение. Самое странное воспоминание, самое неясное и ценное. Ощущение того, что смерть никогда не наступит, что мира отдельно от неё не существует и она сама — целый мир, что она хочет заплакать, но не может, что она счастлива, что прохладная рука прикасается к её пылающему лбу и ей не хочется, чтобы это заканчивалось. Потом она помнит, как нежный голос велит ей пить, и она пьёт, и нет ничего слаще этого напитка. Она всё пьёт и пьёт, и никак не может насытиться, но кубок всё ещё у её губ и напиток никак не кончается. А когда у неё больше нет сил пить, прохладные руки отнимают чашу и кладут её в кровать. Она просыпается и в беспамятстве пытается понять, где находится, но голос снова велит пить, а руки подносят кубок к губам. Голос говорит, что она стала красавицей, и ей хочется увидеть, кто говорит, но она не может оторваться от напитка. Ясные воспоминания начинаются лишь спустя несколько суток после того, как она ушла из дома. Она сидит на кровати в чистой ночной рубашке, а на краю кровати сидит мужчина средних лет и ласково ей улыбается. Ей кажется, что это сон, но мужчина говорит, и она узнаёт нежный бархатный голос: — Доброй ночи, Мэри-Энн, — он смотрит на неё через линзы очков. У него характерный профиль — она вспоминает, как тень от изящной горбинки падала на худую щёку. Глаза серые, но кажутся тёплыми. Тонкие губы, тронутые мягкой улыбкой. Тёмные волосы зачёсаны назад. Худое благородное лицо с острыми скулами. На вид и не скажешь, сколько ему точно: вероятно, около тридцати пяти. Взгляд падает на руку, поглаживающую её колено через одеяло. Нет, скорее ближе к сорока — рука слишком жилистая, под бледной кожей отчётливо проступают вены. Пальцы длинные и тонкие. «Хваткая» — проносится в голове. — Господин…? — вопрос повисает в воздухе. Мужчина улыбается шире, обнажая ровные белые зубы. — Дитя, моё имя Джулиан Вейн, и тебе не обязательно звать меня господином. Ей нравится это имя. Нравится, как он смотрит на неё, раньше на дурнушку Мэри-Энн мужчины так не смотрели. Но на границе сознания просыпаются от сладкой дрёмы тревожные мысли. — Где я? Что со мной было? — голос будто чужой. У неё всегда был слишком низкий голос для девочки, в школе дразнили. Но сейчас он слышится таким взрослым. Голос взрослой женщины: грудной и певучий, хрипловатый после долгого сна. — Ты болела, но сейчас всё позади, — незнакомец с именем Джулиан говорит мягко, почти ласково. Хочется, чтобы он не переставал говорить с ней. Такой голос был только у отца Томаса на причастии, но он был намного старше. — Я помню, что было больно и жарко… У меня была лихорадка? — Да, такое может быть. — Незнакомец отнимает руку от одеяла и придвигается чуть ближе, но между ними всё ещё около ярда. — Не бойся, сейчас действительно всё позади. Ты не умерла, но родилась заново. В каком-то смысле. Его слова странные, но это не имеет никакого значения, потому что он говорит их так деликатно и нежно, как никто не говорил. Голова кружится от странной радости. — Ты сейчас находишься в моём доме, но тебе нечего опасаться. Теперь это твой дом, если ты того пожелаешь, конечно. Она смотрела в его глаза и не хотела уходить.

***

Следующая неделя запомнилась намного лучше. Невозможно забыть то, как стоишь перед зеркалом и видишь не себя, а своего идеального двойника. Если бы Мэри-Энн хорошо ела в детстве, если бы у неё не было дурацких веснушек, если бы волосы были чуть светлее. Невозможно забыть боль в груди и то, как её унимают руки, подносящие чашу с алым напитком. Невозможно забыть деликатные прикосновения этих холодных рук к плечу. Невозможно забыть, как узнаёшь, что самый вкусный напиток в твоей жизни был кровью. Джулиан объяснил, кто она такая теперь. — Ты кровь от крови моей, ибо приняла её. В тебе — моё продолжение. И моя судьба теперь тоже твоя, — он говорил вкрадчиво и серьёзно. Они сидели в гостиной, он — в своём глубоком кожаном кресле, а она на банкетке рядом. Тёплый приглушённый свет торшеров освещал половину его лица, и она верила ему больше, чем кому-либо на земле. Внимала его словам, будто причащалась тайне, смотрела в его серьёзные глаза. А потом подошла к нему, села перед ним на пол, взяла напряжённую холодную руку в свои ладони и, глядя в его удивлённые глаза, прошептала: «Спасибо». — За что ты благодаришь меня, дитя? — его лицо почти не изменилось, но голос дрогнул от её детской нежности. — За то, что я теперь с вами. — Она прижимается щекой к его руке, чувствует едва уловимое подрагивание и чувствует, как он неуверенно поглаживает её волосы.

***

Жизнь в особняке Джулиана на границе с пустыней вспоминалась ей потерянным раем. Тогда Парадайз ещё не был так пышно застроен, и небольшой белый особняк на склоне холма выглядел как неприступная крепость. У неё была своя комната, в которую он больше никогда не заходил без стука и приглашения, из окна было видно серо-красные плотоядные горы и дорогу на восток. Была библиотека, в которой она часто сидела и читала его бесконечную коллекцию: пьесы Шекспира, исторические хроники, книги по актёрскому мастерству, профессиональная литература, европейская поэзия, библейские апокрифы, нотные сборники. Был его кабинет, в который ей было страшно заходить — отцу никогда не нравилось, когда женщины заходили в гараж, но Джулиан не ругал её, когда она появлялась на пороге и тихонько садилась к окну. Был внутренний двор, мощённый бирюзовой плиткой, с колоннадой, с апельсиновыми деревьями, финиками, жасмином и кипарисами, в котором она чувствовала себя одалиской. Потом появилась и Башня, где он работал, и пентхаус в паре кварталов, который он подарит ей. Щупальца спрута опоясали весь Парадайз. Но в 1951 году для неё был только особняк в мавританском стиле, в котором она чувствовала себя принцессой. В её комнате стояла кровать с синим балдахином, платяной шкаф и трельяж с туалетным столиком. Когда она первый раз открыла шкаф, чтобы переодеться к «ужину», там уже висели платья, которые она видела только в модных журналах. У окна на отдельном столике стоял патефон, а под ним — небольшая коллекция пластинок. «Всё это для меня» — мысль в голове билась подстреленной птицей, когда она сидела на кровати, оглядывая своё гнёздышко. В родительском доме никто не пытался сделать её комнату такой уютной. Никто не давал ей денег ни на модные платья, ни на пластинки. Никто не гладил её по голове, приговаривая: «Всё будет хорошо». Взгляд скользнул по зеркалам: три отражения девушки, которая стала ей самой. Волосы теперь светлые, как цветочный мёд, цвет лица ровный, никаких раздражающих веснушек, зубы ровные, хоть и осталась маленькая щербинка между передними зубами, но сейчас это даже мило. И глаза. Она всегда знала, что зелёные глаза — это красиво, но на идеальном лице они выглядели ещё ярче, ещё краше. Она села за трельяж, рассматривая себя в тусклом свете прикроватной лампы. Она гладила своё лицо и наблюдала за тем, как в трёх отражениях двигается красивая девушка, в которую она превратилась. Немного страшно и тревожно. Красивая девушка касается вьющихся волос, едва достающих до плеч, трогает шею, приподнимая голову, любуясь линией подбородка. Её рот восхищённо приоткрывается. Пальцы скользят вверх, прикасаются к губам. Она закрывает глаза и не видит в отражениях красивой девушки, только чувствует своё лицо. Мягкие губы, гладкие зубы, нежная ямка под носом, гладкая щека. Глаза распахиваются, как будто не ожидали, что прикосновения могут закончиться. Она изумлённо смотрит на себя. Проносится мысль: «Джулиан был прав тогда — я действительно стала красавицей». Встаёт с мягкого пуфика, накидывает на длинную закрытую ночную рубашку шёлковый халат и спускается вниз в поисках Джулиана. На часах полночь, ночь безлунна, только тусклые звёзды заглядывают в стрельчатое окно винтовой лестницы. Халат шуршит по плитке с цветочным орнаментом, когда она идёт по тёмным коридорам первого этажа вдоль колоннады. Из приоткрытой двери библиотеки лился слабый жёлтый свет. Она аккуратно заглянула внутрь: среди бесконечных книжных шкафов в зелёном бархатном кресле спиной к двери сидел Джулиан. Стоило ей издать тихий шорох, прислонившись к дверному косяку, — он обернулся. Она попыталась отпрянуть от дверной щели, через которую смотрела на него, но он окликнул раньше: — Не прячься, дитя. — Он улыбался. Она тихонько проскользнула в приоткрытую дверь и подошла к нему. Джулиан всё ещё смотрел на неё снизу вверх, обернувшись. Мягкая участливая улыбка не сходила с его лица. Она неловко застыла, оперевшись на письменный стол напротив кресла. Свет от жёлтых ламп падал на его лицо неровно, оставляя тёмные тени в складках рта. — Изучаешь свои владения? — Разве они мои? — её недоумение искреннее. Она складывает руки на груди, и они задевают развязавшийся бантик на горле ночной рубашки. — Ты — моё дитя, то, что принадлежит мне, принадлежит и тебе. — Так я не узница? Его лицо становится обеспокоенным, брови сдвигаются к переносице, а глаза вглядываются с тревогой. — Я заставил тебя почувствовать себя в неволе? — Нет! Нет, что вы. — Её ответ очень поспешен. — Просто это так странно. Как будто я принцесса в башне. Не понимаю, кто я. — Ты можешь быть кем угодно, кем только пожелаешь. А я постараюсь тебе помочь. Кем ты хотела быть при жизни? — Хотела быть в центре внимания, но по-хорошему. Популярной. Чтобы меня любили. — Что ж, это можно устроить. Но «Мэри-Энн» не совсем подходит для этого. Может, псевдоним? — Как у знаменитостей? — Именно так. Нужно что-то броское, красивое, экзотичное. Кармилла? Нет, слишком очевидно. Может, Лазарина? Воскресшая, та, которой помог Бог. Как тебе? «Лазарина». Красивое имя. Громкое и чарующее. Мэри-Энн была дурнушкой, с которой никто не хотел танцевать, серой мышью, которую только в библиотеку работать и взяли. Мисс Дерби из галантереи сказала, что её кривые зубы распугают всех клиентов. Лазарине никто не откажет в работе. Лазарина сама будет выбирать, что делать. — Да. Да, красивое имя. Лазарина. — Вот и хорошо. Приятно познакомиться с тобой, Лазарина. Ты можешь не называть меня на «вы». Мы всё же теперь с тобой семья. Слово «семья» в его устах тёплое и нежное. У неё была семья: отец, мать, старший брат. Но никто из них не относился к ней с таким участием и трепетом. «Семья». Никакого давления, долга, только забота и нежность. Лазарина очень хотела, чтобы этот мужчина был её семьёй.