Beyond the Wand(По ту сторону палочки) перевод на русский

Моим первым экранным врагом был Поттер, но не Гарри. Это был коварный адвокат Оушес П. Поттер в экранизации классической детской книги «The Borrowers». Это история о семье крошечных человечков, размером с большой палец, которые живут рядом с «большими людьми» и прячутся от них. Самый младший в семье — дерзкий мальчишка по имени Пигрин, и для этой роли нужен был такой же дерзкий ребёнок-актёр. В дело вступает девятилетний Том. Надо признать, я был тем ещё хулиганом. Если на стуле учителя оказывалась подушка-пердушка или если его случайно запирали вне класса, была высокая вероятность, что я к этому как-то причастен. Я был достаточно мал, чтобы это выглядело мило и обезоруживающе — хотя долго это не продлилось — и это делало меня вполне подходящим для роли Пигрина. У меня остались лишь смутные воспоминания о прослушивании, хотя я помню, как читал текст вместе с замечательной Флорой Ньюбигин, которую уже утвердили на роль моей старшей сестры Арриэтти, чтобы проверить, есть ли между нами «химия». Куда ярче я помню радость от того, что меня отпускали из школы ради репетиций и съёмок. Это был уже совсем другой уровень по сравнению с рекламой, в которой я снимался раньше. Там мне просто говорили, где стоять и куда смотреть. Моё участие было минимальным. «The Borrowers» был настоящей актёрской работой. У меня была полноценная роль, а ещё мне предстояло выполнять трюки, поэтому в период подготовки мама забирала меня из школы в час дня по понедельникам, средам и пятницам. У нас был водитель по имени Джим, и первой остановкой всегда была местная лавка с фиш-энд-чипс. Я выбирал большую сосиску с картошкой и ел её в машине по дороге на тренировки, пока мама без остановки извинялась перед Джимом за запах в салоне. Эти дневные занятия проходили в огромном зале, где тренировались олимпийские спортсмены. В то время я был помешан на Джеймсе Бонде, и немного расстроился, что мои тренировки не включали прыжки с движущейся машины с пистолетом Walther PPK. Но всё равно было весело. И по сравнению с уроками алгебры — просто мечта. Мы изучали основы гимнастики, учились лазать по канату с помощью ног, а не рук, учились правильно падать с высоты, чтобы не сломать лодыжки, крутили обручи, прыгали на маты и держали равновесие на гимнастических брусьях. Я был довольно физически подготовлен — не капитан футбольной команды, но с битой в крикете обращался неплохо — так что тренировки не были для меня слишком сложными. А вот моя «пигриновская» дерзость создавала больше проблем. Однажды я шёл по бревну и решил, что будет очень круто спрыгнуть с него и приземлиться, расставив ноги по обе стороны. С той высоты мне казалось, что всё рассчитано идеально, и я не хотел упускать шанс покрасоваться. Поэтому я закричал, чтобы все остановились и посмотрели на меня. Все обернулись. Я принял позу в стиле Билли Эллиота, подпрыгнул в воздух и развёл ноги, готовясь к триумфальному приземлению… Наверное, ты уже понимаешь, к чему всё это ведёт? Скажем так: мои пальцы ног до земли не достали, и падение остановила другая, куда более чувствительная часть моего тела. Момент удара был одновременно мучительным и унизительным. Даже сейчас у меня наворачиваются слёзы, когда я это вспоминаю. Наверняка тогда тоже, но я помню, как изо всех сил старался сохранить невозмутимость, пока в зале повисла потрясённая тишина, как я слез с бревна, сделал вид, будто всё прошло именно так, как я задумал, и убежал, чтобы в одиночестве согнуться от боли и залечивать свою раненую гордость и… ну, оставлю это твоему воображению. Моя гордость получила ещё один удар, когда пришло время для команды гримёров превратить меня в Пигрина. Я могу измерять свою детскую актёрскую карьеру по необычным причёскам. Задолго до того, как обесцвеченные волосы Драко стали неотъемлемой частью моей жизни, я с гордостью носил совершенно нелепую причёску Пигрина — огромную копну оранжевых кудрей, что-то вроде Красти-клоуна, только рыжего. Думаешь, это уже плохо? Ты ещё не всё слышал. Мой парик закрывал только переднюю часть головы до макушки. Это означало, что затылок оставался полностью открытым. Единственным решением было покрасить волосы сзади в рыжий цвет и сделать химическую завивку. В итоге получился тугой оранжевый «маллет». Читатель, прошу, держи себя в руках. В то время я увлекался футболом. В моей гримёрке висел картонный постер Стива Макманамана, и, как любой уважающий себя девятилетний мальчишка, я собирал футбольные наклейки. Больше всего на свете я хотел перейти из команды B в команду A в своём клубе, но из-за съёмок я пропускал много тренировок. Когда мне удавалось прийти, я старался изо всех сил доказать, что достоин команды. Но трудно выглядеть крутым на футбольном поле, когда у тебя сзади рыжий кудрявый «маллет», а спереди прямые светлые волосы. Даже тренер подшучивал. «Вы почти выиграли, ребята, не хватило совсем чуть-чуть, — сказал он после одного проигрыша. — Ну или в случае Тома — одного рыжего усика». Все рассмеялись, включая его. Я тоже увидел в этом смешную сторону и неловко улыбнулся, но, увы, повышение в команду A мне так и не досталось. В детстве я не осознавал, что съёмки — это что-то необычное. Не раз мне приходилось упрашивать маму дать мне доиграть футбольный матч, когда она торопила меня в машину ехать в студию. Но, конечно, съёмки «The Borrowers» были отличным способом проводить время. Мне нравилось переодеваться в костюмы — одень девятилетнего мальчика в огромный носок, закрепи его скрепкой и дай ему напёрстки вместо обуви — и у тебя идеальная игра в переодевания. Это точно было лучше, чем костюм Снеговика №3. Но больше всего мне нравилась сама площадка. Тогда ещё было немного зелёного экрана, но технология только развивалась, и чтобы показать крошечность Borrowers, всё на площадке делали гигантским. Я проводил дни, привязанный к страховке, бегая по внутренним стенам, пока огромные молотки обрушивались рядом со мной. Это было как оказаться в собственной видеоигре. В одной сцене меня заперли в бутылке из-под молока высотой почти как автобус, которую наполнили густой, вонючей белой жидкостью, чтобы она выглядела как молоко. Это был масштабный трюк, над которым мы работали несколько дней. В другой сцене я должен был держаться за шест на высоте девяти метров, а потом падать на огромный мат. Сейчас я бы ужасно боялся делать такое, но тогда настаивал на том, чтобы повторить это несколько раз — ну, чтобы точно всё получилось как надо, конечно. Может ли ребёнок получить больше удовольствия? Не уверен. Но, пожалуй, ещё более захватывающим, чем съёмки в моём личном мире в стиле Super Mario, было то, что мы работали на студии Shepperton. И что же там снимали в то же время? Новый фильм о Джеймсе Бонде — «Tomorrow Never Dies». Для меня это было Очень Важно. Я даже поменял табличку на двери своей гримёрки с «Peagreen» на «The Next James Bond» и был в восторге от того, что некоторые каскадёры из «GoldenEye» работали вместе со мной на «The Borrowers». Shepperton — это огромные павильоны, где строят любые декорации. Чтобы перемещаться между ними, ездят на маленьких электромобилях. Это очень весело, потому что можно, например, проехать мимо полностью загримированного пирата, который ест бутерброд, или инопланетянина с сигаретой. Для меня это было ещё круче, потому что по студии постоянно ходили «Джеймсы Бонды» — каскадёры и дублёры в костюмах. Со спины они выглядели как настоящий Бонд, и для меня этого было достаточно. Но однажды, когда мы ехали на машине по студии, я вдруг понял: тот Бонд, мимо которого мы только что проехали, не дублёр. Это был сам Пирс Броснан. Мы не разговаривали. Даже взглядами не обменялись. Но всё равно это был один из самых захватывающих моментов моей жизни. И хотя мои друзья не особо интересовались моей жизнью на съёмках, эта история про Бонда была действительно крутой. Конечно, в «The Borrowers» снимались и очень известные актёры, хотя тогда я этого не понимал. Джон Гудман был серьёзным актёром с мощной харизмой. Помню, как однажды я носился по гримёрке с водяным пистолетом и ворвался в одну из комнат, как Джеймс Бонд, полный смеха и озорства, где Джон спокойно сидел, пока ему делали грим. Он остановил меня одним строгим взглядом в зеркало. Взглядом, который говорил: давай без глупостей, парень. Этого было достаточно, чтобы я сразу же выбежал обратно, не сказав ни слова. Мама была в восторге от знакомства с моей экранной мамой — Селией Имри, одной из её любимых актрис. Её восторг передался и мне, хотя я тогда понятия не имел, кто это. Я лишь знаю, что она помогала создать на площадке лёгкую атмосферу, чтобы мы, дети, не чувствовали давления. Если на ребёнка на площадке накричать, он тут же замкнётся. Весёлый, заботливый характер Селии этого не допускал. И хотя тогда я этого не понимал, именно там я впервые столкнулся с «семьёй Гарри Поттера». Джим Бродбент, который играл моего отца, позже сыграет профессора Слизнорта. Он был замечательным человеком: с отличным чувством юмора, спокойный, но мастерски умел говорить смешными голосами и всегда поддерживал нас, детей. Я также познакомился с Марком Уильямсом, который позже сыграет Артура Уизли. Он был игривым, почти по-детски весёлым, и, хотя мы не снимались вместе, с ним было очень приятно. Думаю, он бы точно не осудил меня за водяной пистолет — скорее, присоединился бы. Благодаря спокойной и дружелюбной атмосфере, которую создавали Селия, Джим и Марк, я никогда не воспринимал всё слишком серьёзно. Говорят, лучше всего учишься, когда получаешь удовольствие. Почти не замечая этого, я начал именно так и учиться. Наверное, находясь рядом с актёрами такого уровня, я неизбежно начал впитывать что-то об актёрском мастерстве, и нет сомнений, что «The Borrowers» требовал от меня больше, чем реклама до этого. Но больше всего я запомнил технические детали работы на площадке. Это были простые вещи, но они очень пригодились мне в будущем. Я научился думать, как оператор: если мне говорили смотреть влево от камеры, я должен был смотреть вправо. Я научился обращать внимание на маленькие метки на полу, которые показывали, где можно остановиться, чтобы не мешать фокусировке. И самое главное — я понял, что когда звучит команда «Камеры, мотор!» и начинается характерный звук плёнки, все на площадке должны быть максимально собраны. В те времена мы снимали на 35-миллиметровую плёнку, и каждая минута съёмок стоила тысячи фунтов. Не сдерживаясь, я тоже не всегда был образцом профессионализма. Когда учитель просит замолчать такого ребёнка, как я, это могло разжечь во мне искру озорства, и, пожалуй, этой искры во мне было больше, чем у большинства. Я имел привычку начинать смеяться в самый последний момент перед тем, как включали камеру: одного только крика «Тишина!» хватало, чтобы меня «прорвало». В целом взрослые относились к этому спокойно. Однако однажды я всё же получил весьма сдержанный выговор. Режиссёр, Питер Хьюитт — очень приятный и терпеливый человек — подошёл ко мне. До сих пор я помню его лицо: страдальческое выражение человека под огромным давлением, у которого тикают часы и заканчивается плёнка, и которому нужно каким-то образом успокоить хихикающего девятилетнего ребёнка и вернуть его к съёмке. Представьте себе. INT. СТУДИЯ SHEPPERTON. ДЕНЬ. ПИТЕР Том, пожалуйста, перестань смеяться. Том сжимает губы. Кивает. Потом снова начинает смеяться. ПИТЕР (с ноткой отчаяния) Нет, Том. Правда. Пора перестать смеяться. Том хмурится. По его выражению видно, что он наконец понял: режиссёр говорит серьёзно. Он кивает, делает серьёзное лицо. И снова смеётся. Питер закрывает глаза. Делает глубокий вдох. Открывает их. Когда он снова говорит, в его голосе уже слышится глубокое раздражение человека, изо всех сил старающегося сохранять спокойствие. ПИТЕР Том. Пожалуйста. Я не шучу. Тебе нужно перестать смеяться. И он слегка улыбается — так, будто спрашивает: «Мы договорились?» Мы договорились. Я понимал, что меня отчитывают максимально мягко. Камера начала работать, и мне удалось собраться. Впрочем, мне бы не было так весело, если бы вокруг были только взрослые. Меня очень сильно влияла Флора. Она была немного старше меня, всегда весёлая и с ней было приятно находиться рядом. Хотя это был её первый крупный фильм, она явно хорошо ориентировалась на съёмочной площадке и буквально и фигурально держала меня за руку. Она следила, чтобы я стоял на своей отметке и чтобы мой кривоватый парик не съехал. Благодаря ей мне было невероятно хорошо на съёмках «The Borrowers». Настолько хорошо, что я даже плакал, когда всё закончилось. Мы только что закончили съёмки. Было шесть часов вечера, и я в последний раз сидел в кресле гримёра, пока она срезала мой оранжевый перманент. Внезапно меня накрыла странная смесь чувств, которую я не мог понять. На глаза навернулись слёзы, но, честно говоря, будущий Джеймс Бонд должен уметь держать себя в руках. Поэтому я придумал хитрый план: сделал вид, что гримёр случайно порезала меня ножницами, и завопил: «Ай! Ты меня задела!» Увы, мой хитрый план оказался скорее уровня Бальдрика, чем Блэкэддера. Она меня не задела — она даже не приблизилась, и сама мне об этом сказала. Но ещё около часа я использовал эту «воображаемую рану» как оправдание слёз, которые никак не прекращались. В тот момент я не осознавал этого, но мои слёзы учили меня ещё одному важному уроку. Зритель может пересматривать фильм сколько угодно раз — он всегда доступен. Для актёров и съёмочной группы отношения с фильмом гораздо сложнее. Магия заключается в процессе создания, и этот процесс существует как отдельный отрезок времени в прошлом. Его можно вспоминать, им можно гордиться, но вернуться в него нельзя. Если «The Borrowers» был для меня как собственная игра в Super Mario, то его завершение было как достижение контрольной точки. Я мог оглянуться назад, но знал, что больше никогда не проживу этот период снова. В последующие годы это чувство будет возвращаться после каждого проекта. Месяцами ты живёшь как бродячий цирк. Вы становитесь сплочённой командой. Вы ездите по разным городам, делите еду, снимаетесь вместе, ошибаетесь и исправляетесь вместе. Вы уезжаете из дома, живёте в отелях вдали от семьи, и, хотя не всегда это только веселье, между вами возникает особая близость. А потом всё внезапно заканчивается, и эта «семья» распадается и расходится по разным сторонам света. Её больше не существует. Почти всегда мы говорим одно и то же: что будем на связи, что скоро увидимся, что будем вспоминать эти времена — и, наверное, искренне в это верим. Иногда так и бывает. Но в глубине души мы понимаем, что дошли до контрольной точки. Какой бы ни был опыт съёмок — хороший или плохой — уникальный момент времени ушёл, и его уже нельзя вернуть. Со временем я понял, что с этим становится только сложнее, особенно на проектах масштаба «Гарри Поттера». Девятилетний Том мог лишь смутно чувствовать всё это. Девятилетний Том ещё ничего не знал о течении времени. Ему было гораздо интереснее вернуться на футбольное поле или к пруду с рыбой, чем разбирать свои чувства. Но сидя в кресле гримёра, пока с него срезали рыжий маллет, он, возможно, впервые почувствовал потерю чего-то важного. Это было предвкушение того, что ещё будет, потому что тридцатилетний Том до сих пор каждый раз плачет, когда заканчивается очередной проект...