Сборник драбблов

      Бастер, подобно язве на теле Кайонской бухты, расползался вдоль берега нагромождением невзрачных бараков, кабаков, борделей и складов. Город вокруг причалов разрастался все больше, отказываясь повиноваться общему плану, лишь удовлетворяя алчность его обитателей, а не их чувство прекрасного. Узкие переулки пересекали вонючие канавы, а постройки, слепленные как придется из подручных материалов, жались друг к другу в поисках опоры       Примерно в километре западнее, где почва была плодороднее и бил источник, начинался Кайон — поселок богатых колонистов и плантаторов.       Но Левассеру не было дела до Кайона - его путь лежал выше. Он нетвёрдой походкой направлялся к губернатору, находясь в самом дурном расположении духа. Головная боль мешала сосредоточиться, язык был сух подобно пустыне, а от тела исходил несвежий запах, поскольку пират не потрудился даже сменить бельё после ночи кутежа и вседозволенности. Поднимаясь по широкой дороге на Ла-Монтань он щурился от яркого солнца даже под просторными полями шляпы со щегольским плюмажем, и успел трижды проклясть и д’Ожерона, и этот остров, и всех женщин на свете.       Постепенно беспорядочная анархия Бастера сменилась ухоженными садами, а вонь отходов уступила место свежему бризу. Ла-Монтань, где находилась резиденция губернатора, возвышался над обоими поселениями - и авантюрным пиратским Бастером, и зажиточным Кайоном. Подъём занимал всего несколько минут, но этого хватало, чтобы оказаться в абсолютно ином мире. Архитектурная доминанта Ла Монтань - особняк д'Ожерона и часовня - словно напоминали свысока о Законе и Боге, молчаливый укор тавернам и борделям внизу.       Ещё не выровняв дыхание после подъема, Левассер ворвался в приемную и властно потребовал аудиенции у губернатора.       Кабинет д'Ожерона представлял собой миниатюрный осколок метрополии. Резной дубовый стол, акварели с видами Нормандии на стенах, тяжёлые фолианты в шкафах — всё здесь было привезено из Франции и говорило о богатстве владельца и желании его демонстрировать. В кресле с высокой спинкой сидел сам губернатор — склонный у полноте человек средних лет с мягкими, округлыми чертами лица и усталыми глазами.       Левассер стоял перед д'Ожероном в вызывающей позе, попирая мускулистыми ногами в грязных сапогах доски дорогого паркета. — Ваша светлость, — начал он, опуская светские формальности и сразу переходя к цели своего визита, — я явился к вам как честный человек, желающий исправить досадное недоразумение. — Недоразумение? — вежливо переспросил д’Ожерон, сложив пальцы домиком. — Вам виднее, месье Левассер. Но я слушаю. — Речь идёт о вашей дочери, мадемуазель Мадлен. Между нами возникли... особые чувства. Чувства столь пылкие, что, боюсь, они уже перешли грань, дозволенную приличиями. — Левассер сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Её честь, увы, более не является безупречной. И дабы восстановить доброе имя вашей семьи, я готов предложить ей свою руку и сердце.       Он говорил нагло, в его голосе звучала непоколебимая уверенность в том, что губернатор попал в ловушку. Он ожидал увидеть в глазах д'Ожерона ужас перед грозящим скандалом либо молчаливую мольбу отвести опасность, однако вместо этого губернатор медленно откинулся в кресле, а лицо его осталось бесстрастным. — Моя дочь... — произнёс губернатор задумчиво. — Вы утверждаете, что между вами возникла связь. Любопытно, на каком основании я должен верить на слово человеку... вашего сорта? — Основания? — Левассер фыркнул. Его наглость от азарта лишь росла. — Ваша светлость, неужели вы думаете, что благородная девица станет лгать о таких вещах? Спросите её! Или вы предпочитаете узнать все подробности произошедшего между нами из уст каждого пьяного матроса во "Французском короле"? Слухи, знаете ли, расползаются быстро. Один неосторожный намёк, одно слово — и репутация самой знатной семьи на острове будет безнадёжно запятнана.       Левассер сделал шаг вперёд, уверенный в своей силе, и упёршись руками о стол, навис над губернатором. — Я предлагаю вам единственный разумный выход в данных обстоятельствах. Я становлюсь вашим зятем - и мы все сохраняем лицо. Если же вы откажетесь, то последствия для всей вашей семьи будут весьма плачевными, могу вас заверить.       В кабинете повисла густая тишина - такая, что в ней можно было услышать шум далёкого порта. Д'Ожерон медленно поднялся. Его движения были по-прежнему плавными, но в них появилась стальная пружинистость. Отеческая мягкость с его лица испарилась: теперь на нем читалась чистая ярость. — Месье Левассер, — Он чуть повысил голос. — Вы совершили три роковые ошибки.       Д'Ожерон вышел из-за стола и приблизился к авантюристу. — Первая. Вы вошли в мой дом и осквернили моё гостеприимство. — Вторая. Вы посмели угрожать мне, губернатору Тортуги, в моём же кабинете. — Третья, и самая главная... — он остановился в шаге от Левассера, и его глаза вспыхнули такой ледяной ненавистью, что пират невольно отступил. — Вы всерьёз возомнили, что можете шантажировать меня, используя мою дочь как разменную монету в ваших жалких аферах?!       Голос д’Ожерона становился все громче, сметая наглость Левассера, словно ураган хлипкую хижину. — Мой ответ — НЕТ! Никогда! Ни при каких обстоятельствах! Ты... ты — слизь на подошве моего сапога, не более. Думаешь, я боюсь слухов? — Д'Ожерон рассмеялся. — Я управляю этим проклятым островом пиратов не первый год, и для многих это единственное безопасное место во всем Карибском море. Они поостерегутся чесать языками, зная что я могу их вышвырнуть. Через неделю они забудут твои россказни и найдут новую игрушку. А тебя... О, тебя они забудут ещё быстрее.       Он резко повернулся и указал на дверь. — А теперь, вонючий пёс, ВОН ИЗ МОЕГО ДОМА! Если твоя нога ещё раз ступит в мои владения, если ты ещё раз посмотришь в сторону моей дочери, то я велю своим офицерам по-тихому избавиться от такой швали, как ты, и швырнуть тело на корм рыбам в укромном месте; твоя история послужит назиданием тому, кто захочет повторить «гениальный» план. ВОН!       Левассер, бледный, униженный, попятился к двери. По спине пробежал холодок — слова Блада, которые вчера в кабаке казались пустой колкостью, сегодня обернулись пророчеством.       Однако Левассер все ещё не считал себя себя побежденным. — Ваша светлость ошибается, — прошипел он, уже стоя в дверном проёме. — Ни один отец в мире, со всеми его властью и его офицерами не удержит влюблённую девицу дома. Вы можете вышвырнуть меня, но Мадлен... Мадлен последует за мной. Она принадлежит мне, а вам со временем не останется ничего иного как принять это.       Д’Ожерон не выдержал: его лицо исказилось гневом. Он схватил со стола тяжелый хрустальный графин с водой и со всей силы швырнул его в голову Левассера. Тот успел отпрыгнуть, и графин с оглушительным грохотом разбился о косяк двери, обдав его брызгами и осколками. — Тварь! — прогремел губернатор.       Но Левассер уже скрылся за дверью, которая с грохотом захлопнулась за ним. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием д’Ожерона. Он несколько минут стоял неподвижно, пытаясь взять себя в руки и обдумать свои дальнейшие действия. Когда план был готов, он сел за стол, обмакнул перо в чернильницу и принялся писать письмо капитану голландского брига "Джонгроув", на котором уже должен был отплыть в Старый Свет Анри. Вряд ли капитан откажет в любезности принять на борт ещё одного пассажира. Когда сообщение было готово, д'Ожерон вызвал секретаря и велел срочно передать запечатанный конверт лично руки капитану, а затем отдал и другие необходимые распоряжения: удвоить караул у особняка, не спускать глаз с мадемуазель Мадлен и разыскать Анри. Наконец он добавил с тяжёлым вздохом: — Позовите ко мне мою дочь.       Мадлен вошла в кабинет с высоко поднятой головой, но сердце её трепетало от волнения и страха. Она поняла с первого взгляда, что именно произошло в кабинете несколько минут назад: осколки хрусталя на полу и багровое от гнева лицо отца говорили красноречивее любых слов. Левассер, ее герой, сдержал слово и был тут, чтобы просить у отца ее руки! Щёки её невольно залились румянцем. — Отец, — начала она, стараясь вложить в голос ту же дерзкую уверенность, которую наблюдала в своём возлюбленном. — Я знаю, о чём вы говорили. И я хочу сказать...       Она не успела договорить. Д’Ожерон смотрел ей прямо в лицо, и Мадлен осеклась под прицелом этих холодных, полных неукротимой ярости глаз. Когда же отец заговорил, его голос был низким и страшным, как подземный гул. — Замолчи! Ты позволила этому проходимцу, этому подонку, опозорить тебя, а вместе с этим всю нашу семью! Ты ...       Губернатор оборвал фразу, словно ему не хватало воздуха ее закончить. Мадлен было страшно как никогда в жизни, но она не могла сдаться сейчас, когда ее счастье было так близко. Она пошла в наступление: - Вы не знаете его, отец! Жильбер благородный, и ... любит меня. И я тоже люблю его. Вы не сможете помешать нам быть вместе! Я не могу жить без него, я брошусь в залив со скалы, если вы будете препятствовать нашему союзу!       Рука д'Ожерона размахнулась для пощечины, но застыла в воздухе на полпути: он сумел вовремя остановиться. Мадлен зажмурилась и сжалась в клубок, ожидая удара, но его не последовало. Она открыла глаза и увидела ладонь отца уже вновь опирающуюся на кресло, будто ничего не произошло. Девушка застыла, глубоко потрясенная. Отец никогда не поднимал ни них с сестрой руку, никогда. Для такой грязной работы существовала Терезина, всегда готовая исполнить то, на что у самого д'Ожерона не хватало жестокости.       — Не смей упоминать это имя в моём доме. - Безжалостно продолжил губернатор. — На рассвете ты отправляешься вместе с Анри к сестре твоей матери, в Руан. Там тебе подыщут приличного мужа. Я уже договорился с капитаном. Пока твоя репутация ещё не погублена окончательно, мы успеем это исправить. Ты не выйдешь из своей комнаты до самого отплытия. Двое офицеров проводят тебя до комнаты и будут охранять твои двери всю ночь.       Мадлен молча смотрела на отца исподлобья. Она поняла: спорить бесполезно. Теперь отец стал врагом, который желает разрушить всю её жизнь. Но она должна быть хитрее. Её герой придёт, он спасёт её… Достаточно только придумать, как предупредить его о том, что случилось… Необходимо написать и отправить записку, и как можно скорее.       Обеденный колокол уже прозвонил, когда в кабинет губернатора без стука вошла Терезина. Её сухое, пергаментное лицо пылало праведным гневом, чётки в пальцах ходили ходуном. — Ваша светлость! — голос её дрожал от возмущения. — Как прикажете это понимать? Мою воспитанницу заперли в комнате, а у дверей стоят солдаты. Она пропустила полуденную молитву, а это недопустимо. Я требую объяснений!       Д'Ожерон поднял взгляд от бумаг. Он выглядел обеспокоенным, но явно не собирался делиться с Терезиной своими мыслями. Однако раздражение, скопившееся в нем за утро, требовало выхода. — Объяснений, мадемуазель? Хорошо. Я объясню. Моя дочь опозорена. Её имя треплют в каждом кабаке Тортуги. И виноваты в этом вы.       Терезина беззвучно открывала рот от возмущения, словно рыба, выброшенная волной на берег, а затем разразилась гневной триадой: — Вы не смеете разговаривать со мной в таком тоне, мсье! Ваша светлость, я десять лет вкладывала в этих девочек добродетель, страх Божий, скромность! Мадемуазель Мадлен находилась все время на моих глазах, и я вас уверяю что произошла ошибка. Враг рода человеческого, дьявол, расставляет свои капканы... — Дьявол, мадемуазель, — перебил губернатор, повышая голос, — нашёл в моём доме благодатную почву. Сегодня утром один мерзавец имел безрассудство лично явиться ко мне просить ее руки. И Мадлен все подтвердила. Что она встречалась с этим... этим отбросом прямо у вас под носом! Где были ваши глаза, позвольте спросить? — Я не могу уследить за каждым её шагом! — Терезина всплеснула руками, заставив чётки мелодично звякнуть. — Девица, если в ней завелась скверна, всегда найдёт лазейку! Её природа... — Её природа, — жёстко оборвал д'Ожерон, — такова, какой ВЫ её сделали. Вы не смогли внушить ей ни послушания, ни разума. Вы не справились, мадемуазель, не уберегли мою дочь. Думаю, ваше пребывание в этом доме окончено. Тем более, что Мадлен на рассвете отплывает во Францию, а за Люсьен я присмотрю сам, и с куда лучшим результатом.       Терезина побелела. Её губы затряслись, но она нашла в себе силы выпрямиться. — Я... я буду молиться за вас, ваша светлость. И за Мадлен. Господь милостив, он простит заблудшую овцу. Но вам... вам я желаю одуматься, пока не поздно. Вы прогоняете единственного человека, кто заботился о душах ваших детей! — Заботились? — д'Ожерон усмехнулся, но усмешка вышла не веселой. — Убирайтесь. Начинайте искать новое место тотчас же.       Терезина постояла ещё мгновение, прижимая чётки к груди, словно оберег. Потом резко развернулась и вышла, не проронив больше ни слова. Только в коридоре послышался её сдавленный, похожий на всхлип вздох.       Д'Ожерон опустился в кресло и потёр виски. Он только что выгнал женщину, которая десять лет была частью его дома, но чувствовал только странное удовлетворение, почти радость.       С приходом темноты Левассер решил, что пришло время действовать. Стоя у высокой стены губернаторского сада, он с презрительной усмешкой вспоминал оскорбительные слова д'Ожерона и мысленно ответил: «Посмотрим, как этот „вонючий пёс“ сейчас утащит самую жирную кость».       С ловкостью, отточенной годами авантюрной жизни, он ухватился за выступы камней. План был безупречен: пробраться к балкону Мадлен, утешить её, поклясться в вечной любви и окончательно закрепить в её душе решимость бежать. Как только он вернётся из Маракайбо с карманами, полными золота, они сочетаются тайным браком в любой другой французской колонии, и ни один отец на свете не сможет им помешать.       Перегнувшись через край забора, он замер в изящной позе, окидывая взглядом тёмные аллеи. В его воображении он уже был героем романтической баллады.       «Никакой стражи, как я и предполагал, — с самодовольством подумал он. — Старый осёл полагается на внешний караул. До чего же он предсказуем!»       Он легко и бесшумно приземлился на мягкую землю сада. Словно кошка, он свободно двигался к окну Мадлен, но в какой-то момент нога его подвернулась, и, чтобы не потерять равновесие, он ухватился за ветви растущего рядом куста роз. Шипы впились в ладони и Левассер зашипел от боли, подавляя готовое сорваться с губ ругательство.       В этот самый миг из темноты раздался резкий, металлический щелчок взводимого курка. Левассер застыл, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. — Стой! Кто идёт? — прогремел из мрака молодой, но твёрдый голос. — Стреляю без предупреждения!       Левассер не видел лица часового, но видел тусклый лунный блик на стволе мушкета, направленном прямо в его сторону. Мысль о том, что его могут застрелить прямо на этой грязной клумбе, была невыносимо унизительной.       Левассер замер, ожидая что часовой рано или поздно уйдет, не заметив его в чернильной тьме. - Что там, Жак? - появился второй часовой. - Я слышал шум. Может, просто белка или одна из этих дурацких птиц... Но нужно проверить.       Но сегодня удача явно изменила Левассеру. Он почувствовал на шее мелкие лапки какого-то насекомого. Терпеть это было выше его сил, а пытаясь стряхнуть незваного гостя, он выдал себя. Под окрики солдат он кубарем откатился за ближайший куст, проворно вскочил на ноги и, не разбирая дороги, бросился обратно к стене. Вслед ему прогремел выстрел, но пуля пролетела мимо. Он принялся карабкаться по отвесной стене. Второй выстрел грянул, когда он уже почти достиг верха. Левассер почувствовал острую боль в левой ягодице. Через мгновение он был уже по ту сторону стены, отряхивая с камзола комья влажной земли и лепестки роз. Его сердце бешено билось от возбуждения и жгучего стыда. Он чувствовал, что его штаны в месте ранения начинают намокать от крови. Его блестящий план едва не закончился позорной смертью. Вместо романтического героя он почувствовал себя пойманным за шкирку школьником.       Левассер вернулся на «Ла Фудр» чуть прихрамывая. В темноте никто не заметил его промокших кровью брюк. — Позови Каузака. Живо. — Отдал он приказ вахтенному.       Каузак явился через пару минут с недовольным лицом, ещё не стряхнувший с себя остатки сна. Левассер покосился на дверь, и, убедившись что та закрыта, коротко бросил: — Я ранен. Нужна перевязка. И смотри чтоб ни одна живая душа не знала.       С этими словами он без лишних церемоний спустил штаны и лёг на койку лицом вниз. Каузак подошёл и осмотрел повреждение. Всего лишь царапина, около двух сантиметров длиной, по-видимому неглубокая. Пуля чиркнула по касательной. — Ну? — нетерпеливо буркнул Левассер, испытывая неописуемое унижение. — Царапина, — Каузак выпрямился. — Пуля зацепила слегка, перевязка не требуется. — Царапина? — Левассер приподнялся на локтях и обернулся. — Я что, по-твоему, из-за царапины так перемазался? Да там кровища хлестала! — Хлестала, — спокойно согласился Каузак, — А сейчас уже не хлещет, промыть только надо.       Левассер хотел возразить, но передумал и уткнулся лицом в подушку. Каузак плеснул рома прямо на рану. Левассер дёрнулся, но смолчал. — Всё, — Каузак убрал флягу. — Жить будешь, капитан.       Левассер натянул штаны, сел, поморщившись. Помолчал, глядя в стену. — Каузак. — Да, капитан? — Если хоть одна живая душа на корабле узнает, куда именно меня ранили... — Он не закончил, но взгляд был более чем красноречивым. — Оставим только романтическую историю о том, как я пытался пробраться в сад к моей прекрасной даме. А вульгарные подробности о ранении... — Он повёл плечом, — Опустим.       Каузак молча кивнул головой и отвернулся. Плечи его начала бить мелкая дрожь от беззвучного смеха, но Левассер, прикрывший в этот момент глаза, ничего не заметил.