Сборник драбблов

      Левассер медленно приблизился. Его грациозные, выверенные движения выдавали в нем искателя приключений. Лунный свет скользил по темной фигуре, подчёркивая широкие плечи и чёткие линии лица, ложась бликами на его скулы. Каштановые пряди волос пышным каскадом струились по плечам, а камзол с едва заметной в темноте вышивкой был подчёркнуто небрежно расстегнут. Он играючи перебрасывал шляпу с пышным плюмажем из руки в руку — жест легкомысленный, почти издевательский. И всё же в его облике не было ни тени неряшливости: напротив, он походил на человека искусства, вольного поэта или художника, который живёт по своим законам и смеётся над теми, кто на это не способен.       Мадлен не успела и глазом моргнуть, как уже сидела в глубине беседки, а Левассер нежно, но в то же время властно обнимал ее за плечи. У девушки перехватило дыхание от такой наглости — никто и никогда прежде не осмеливался вести себя с ней столь вольно. Однако она не стала протестовать, ведь она сама желала этой близости. Мадлен не подозревала, что может быть такой смелой.       Краска залила щёки девушки. От смущения она не смела поднять глаз на героя своих грёз, не знала что ему сказать. Темнота беседки стала для неё спасением, скрывая её смятение.       Что он обо мне подумает? — думала она. — Если я не уберу его руку… если не уйду… решит ли он, что я легкомысленная? Испорченная?       Левассер никак не вписывался в тот упорядоченный мир, к которому она привыкла, ставил её в тупик.       Он заговорил медленно и тихо, приглушая голос, опасаясь что их могут услышать. — Я ожидал этот момент весь день, а может и всю мою предыдущую жизнь. Я пробрался сюда, под самым носом охранников, с единственной целью увидеть вас. Больше всего на свете я боялся что вы не придёте, что вы презираете такого как я... Но вот вы здесь, в моих объятиях, вы пришли... — Пришла… — ответила Мадлен, не находя слов от волнения. Она вдохнула, собираясь сказать, что они не должны больше встречаться, ведь риск слишком велик, но Левассер приложил палец к ее губам. — Ш-ш… Ничего не говори, душа моя. Позволь мне. — Он наклонился чуть ближе, переводя разговор на «ты» с той дерзкой естественностью, которая была ему присуща.       Он заговорил о звёздах, о редких, одиноких вечерах на палубе, когда море отражает ночное небо, словно зеркало, и как ему не хватает в эти моменты кого-то такого как Мадлен, чтобы разделить это волшебство. О том, как с первой минуты понял — она, Мадлен, не такая, как все другие девушки, а похожа на него самого: такая же непокорная, живая, свободная. Они оба сошли с ума, но создадут свой мир, где нет запретов и унылых правил.       Левассер говорил страстно, а девушке так же страстно хотелось ему верить. — Люди веками восхищаются вымышленными героями, пытаются копировать отдельные черты, но сами боятся хоть на мгновение выйти за пределы привычной жизни. Но мы не обязаны мириться с этой вялой реальностью, Мадлен. Мы можем прожить так, что само искусство станет подражать нам, а не наоборот. Стоит лишь бросить вызов условностям и не боятся силы собственных чувств - и наша легенда начнёт складываться сама.       Его слова словно обжигали девушку, обещая все то, о чём она мечтала. Рука Левассера всё ещё покоилась на её плечах, и Мадлен таяла от этого прикосновения.       "Пусть он сейчас поцелует меня" - мысленно заклинала Мадлен. - "Ведь это мгновение никогда больше не повториться, я никогда и никого не полюблю так сильно. О боже, это так похоже на любовные истории из тех романов, которые ненавидит и запрещает Терезина!"       Голос Левассера смолк. Он, словно угадав мысли девушки, притянул её ближе к себе и повелительным жестом приподнял подбородок. Мадлен инстинктивно почувствовала, что перед ней находится настоящий сердцеед, и эта мысль на секунду огорчила её, но едва их губы встретились, она забыла обо всём на свете, увлечённая его чарующей силой. Мадлен и подумать не могла, что губы мужчины могут быть такими желанными, такими пьянящими. Она чувствовала, что её затягивает в водоворот новых ощущений, девушка больше не понимала где находится и что происходит вокруг. Ей казалось, что она растворяется в этой близости, погружаясь в пучину своих желаний. Она чувствовала, что готова переступить ту грань, которую сама же себе определила, — готова, хотя и не понимала, что ждёт её по ту сторону.       Она едва не вскрикнула, когда почувствовала, как его пальцы ловко расшнуровывают ленты на её платье. — Нет… — прошептала она, но язык её тела говорил совсем другое. Она чувствовала жар, словно при лихорадке.       Корсет расслабился, и его ладони скользнули под тонкую ткань, коснувшись её обнажённой кожи, медленно приподняв тяжёлую грудь и коснувшись розовых вершин. Она задохнулась — от ужаса, желания, головокружительного наслаждения.       Он жадно целовал её шею, её ключицы, будто делал это в последний раз, спускаясь всё ниже.       В этот момент девушка отпрянула от Левассера, будто очнувшись от наваждения. Ей показалось, что ещё мгновение — и она либо упадёт в обморок, либо разрыдается, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями. Мысли, острые и холодные, словно ледяная вода, обрушились на неё: «Господи, что я натворила? Это же грех, настоящий грех… Я едва его знаю, а позволила… такое. Я, должно быть, глубоко порочная, я чуть не пала, не утратила честь. Он — пират, у него дурная слава… А что, если его интересует лишь моя погибель? Что, если я уже ступила на путь, с которого нет возврата?»       Она сжала на груди платье, пытаясь прикрыться. — Прости… мне нужно идти. Я… — Голос Мадлен дрожал, а губы горели от поцелуев. Не договорив, она сорвалась с места и принялась бежать к дому настолько быстро, насколько это позволяла темнота, путаясь в подоле.       Левассер не стал её удерживать, оставшись неподвижно сидеть в беседке. Он вздохнул, проведя рукой по лицу. Вокруг не шевелился ни один листок, и только тропические сверчки стрекотанием нарушали тишину. Пират чувствовал себя так, будто вот-вот взорвётся от неудовлетворённого желания.       Он выругался себе под нос, встал со скамьи и поправил камзол. Покинув сад, он миновал пустынную улицу и направился туда, где всё было просто, предсказуемо и грубо — в заведение мадам Сюзанны Ля Вьерж, чтобы утолить огонь, который зажгла вовсе не та, с кем он проведёт ночь.       Мадлен неподвижно лежала на своей кровати, широко раскрыв глаза, будто в темноте можно было найти ответы на интересующие её вопросы.       Губы всё ещё помнили поцелуи Левассера, а шея горела в местах где он касался её.       Она так долго фантазировала о любви, призывала её в своих мечтах; она рисовала в воображении мужчину, который смог бы стать центром её мира. Но когда он явился, из плоти и крови, она малодушно сбежала. — Глупая, глупая! — прошептала она в подушку, сжав её с досадой. — Он подумает, что я играла. Что дразнила его. А что, если он больше не придёт?       От этой мысли сердце болезненно сжалось, а в груди поднялась волна тревоги, почти паники.       Но другая, более тихая и разумная часть её шептала: Ты не знаешь его настоящих чувств. Можно ли доверять такому человеку, как он? Что, если он просто играет тобой, и все его заверения в любви - не более чем пустой звук?       Такие мысли были ещё страшнее. Мадлен не хотела думать, что ее чувства могут быть не взаимны. Она хотела верить в романтическую судьбу, в почти мистическую связь дочери губернатора и безродного дерзского пирата. Мадлен обладала пылким сердцем и увлекающейся натурой, однако была отнюдь не глупа. Она успела понять, что мир жесток, что мужчины желают женского тела гораздо чаще, чем души, а общество не простит девушке даже малейшего пятна на репутации.       Я бы отдалась, если бы он продолжил? Я была готова? Способна ли я на такой грех? Или нет?       Она сжалась в клубок, натянула на себя простыню, будто спасаясь от собственных мыслей.       Я так мало знаю о себе… О нём… О жизни.       Сон так и не пришёл; только на рассвете, когда птицы уже запели в саду, а в небе луна уступила место первым золотым лучам нового дня, Мадлен на мгновение задремала — с лицом, всё ещё влажным от слёз, и именем Левассера на губах.       Однако опасения Мадлен не подтвердились: её герой не собирался отступать. Он находил способ передавать Маден записки с пылкими признаниями и временем очередного свидания. Левассер неизменно приходил первым и терпеливо ожидал, прислонившись к колонне беседки.       Специально для Маден он выучил с десяток стихов — дерзких, страстных, чувственных, некоторые из которых были слишком смелы для её ушей. Он декламировал с показной, театральной страстью, которая заставляла Мадлен краснеть до самых ушей, а его самого — наблюдать за ее замешательством с беззастенчивым удовольствием.       При всём этом Левассер был осторожен и не позволял себе пересечь грань — Мадлен оставалась невинной. Однако руководило им вовсе не благонравие, а тонкий расчёт. Он отлично понимал, что второго шанса породниться с самим д'Ожероном у него не будет.       С тех пор как в её жизни появился Левассер, мир Мадлен раскололся надвое. Привычное бесцветное существование теперь служило лишь ширмой для ее настоящей, скрытой от глаз жизни. Её дни проходили в напряжённом ожидании: удастся ли передать записку, назначил ли возлюбленный свидание, получится ли вырваться ночью на встречу? Её повседневность, наконец, обрела объём, цвет и остроту.       Эти встречи меняли её изнутри, как тайная болезнь. Девушка витала в своих мечтах, рассеянно пропуская вопросы отца о домашнем хозяйстве. Однажды, к своему ужасу, она не смогла вспомнить имя главного героя книги, которую они читали вместе с Люсьен. Сестра смотрела на неё с немым укором, чувствуя, что между ними словно появилась невидимая преграда. Мадлен больше не доверяла ей своих секретов, и Люсьен была глубоко обижена, чувствуя перемену.       Одним утром, поправляя перед зеркалом воротник платья, Мадлен с ужасом увидела слабый лиловый след на коже у ключицы. Память тут же услужливо подсказала ей горячее дыхание Левассера, его губы, прижатые к этому месту вчера вечером. Её бросило в жар. Девушка взяла с туалетного столика пудру и быстрыми движениями замаскировала улику. Когда в комнату вошла Терезина, её острый, как шило, взгляд сразу же устремился к неестественно густому слою пудры на шее воспитанницы. Она ничего не сказала и удалилась, лишь поджав губы. Старая дева про себя решила прочесть позже Мадлен лекцию о том, как пагубно влияет тщеславие на молодых девиц, и что косметика является настоящим оружием дьявола. К счастью, Терезина и представить не могла, что происходит в жизни подопечной на самом деле.       Мадлен тревожило будущее больше, чем когда-либо ранее. Она чувствовала, что рано или поздно встречи в саду должны закончиться. Поход на Маракаибо, который мог занять недели, а то и месяца, неумолимо приближался.       На их последнюю встречу Левассер опоздал, а когда, наконец, соизволил появиться, то даже не поздоровался. Он молча встал перед Мадлен, равнодушно скрестив руки на груди и не произнес ни слова. — Ну наконец, — выдохнула она с облегчением, но в её голосе звучала неподдельная тревога. — Я места не могла себе найти.       Однако её тревога лишь усилилась: лицо её возлюбленного в этот раз казалось застывшим, а взгляд отстранённым и насмешливым. — Не следовало обо мне беспокоится, — произнёс он бесстрастно.       Сердце Мадлен сжалось. Она подошла ближе, робко протянулась, чтобы коснуться его руки, но он не ответил на её ласку. — Что случилось? — прошептала она, и голос её дрогнул. — Я... я что-то сделала не так? Ты сердишься на меня, недоволен мной?       Левассер медленно, с видом усталого человека, который вынужден разбирать чью-то глупость, окинул её безразличным взглядом. — Сержусь? Нет. Просто задумался. О тщетности моих усилий. О наивных мечтах о счастье, которым не суждено стать реальностью в нашем мире.       Он говорил загадками, и каждая его фраза ранила ее, подобно отравленной стреле. Мадлен почувствовала слабость в ногах. Неужели он разлюбил её и хочет бросить? — Пожалуйста, говори прямо! — взмолилась она, а слёзы уже подступали к глазам. — Я не понимаю! Я все исправлю, только скажи!       В самый пик её отчаяния, когда она уже была готова упасть у нему в ноги и молить о милости, он неожиданно притянул ее к себе за талию и впился взглядом в ее лицо. — Скажи мне, — его голос был тихим, но от его звуков её бросило в дрожь. — Ты действительно любишь меня? Готова ли ты на всё? На всё ради меня?       Это был не вопрос, а требование. И оно падало на благодатную почву, удобренную страхом его потери. — Да! — вырвалось у неё, слово, полное отчаяния и преданности. — Боже мой, да! Я люблю тебя! Я сделаю для тебя всё, что угодно! Всё!       Только тогда на его лице расцвела улыбка — широкая, ослепительная, победоносная. Улыбка охотника, чья ловушка захлопнулась. — Именно это я и хотел услышать, — прошептал он, и его тон стал бархатным, полным обещаний. — Тогда завтра всё изменится. Утром я пойду к твоему отцу. Я буду просить твоей руки как честный человек.       Мадлен ахнула, не веря своим ушам. Сердце её забилось в лихорадочном восторге. — Но... но он будет против, — Мадлен попыталась представить реакцию губернатора и отца, и ей стало не по себе. — Пусть! — страстно воскликнул Левассер. — Мы будем бороться! Вместе! Ты же только что сказала, что готова на всё. Так вот это — наш первый шаг. Ты должна будешь быть сильной, показать ему, что твоя воля — не пустой звук. А если он осмелится отказать... — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись её уха, — ...когда я вернусь из Маракаибо с полными карманами золота, я просто украду тебя. Мы уплывём и тайно обвенчаемся в ближайшей французской колонии. Мы будем свободны. Ты хочешь этого? Хочешь быть моей? — Да! О да! — рыдая от счастья, воскликнула Мадлен, прижимаясь к нему.       Она была на седьмом небе. Девушка не понимала, что только что подписала себе приговор, добровольно отдав новому же проходимцу власть над своей судьбой.       Левассер также был в восхитительном расположении духа. Соглашение с Бладом заключено, поход на Маракаибо обещал богатейшую добычу, а удачный брак обеспечит его будущее.