Сборник драбблов

Левассера вызвали в резиденцию губернатора д’Ожерона для серьёзного разговора: до властей дошли некоторые неприятные слухи. Пират и разряженный головорез никогда прежде не переступал порога белоснежного особняка, но уже заранее люто его ненавидел. Рядом плёлся Каузак, сопровождавший капитана и недовольно бурчавший что-то себе под нос, чем только сильнее раздражал Левассера, и без того пребывавшего в паршивом расположении духа. Выросший в трущобах, закалённый в жестоких рейдах под началом чудовища Л’Оллонэ, с которым ему приходилось плавать лишь для выживания, Левассер сам давно стал таким же, как его учитель. И теперь каждый штрих показной роскоши аристократов приводил его в ярость.       Один вид хрупких статуэток и изящной мебели вызывал в нём только одно желание: взять молот и разнести всё к чертям. В обтянутых шелком креслах, в мраморе и в позолоте он видел лишь надменное превосходство, которое он никогда не сможет преодолеть. — Он заставляет нас ждать, — хрипло бросил Левассер Каузаку, измеряя шагами роскошный холл. — Да я галеоны быстрее беру на абордаж.       Он злобно щёлкнул пальцами, словно стряхивая с них пыль этой вычурной обстановки.       Конечно, д’Ожерон специально тянет время, хочет показать свою власть над ними. Дескать, подождите, псы, потерпите — я тут главный.       Наконец, терпение Левассера лопнуло и, воспользовавшись отсутствием слуги, он решительно шагнул в смежный зал с видом человека, прогуливающегося по музею. — Жильбер ... — Каузак шагал следом, хмурясь. — Ты не можешь так просто шастать по губернаторской резиденции. — Почему не могу? — Левассер развернулся на каблуках. — Если ты приглашаешь волка в дом, не жди, что он будет смирно сидеть у порога и ждать что его потрепят по головке.       Он шел вперёд с напускным равнодушием, рассматривая окружавшую его роскошь: черно-белый мрамор пола, портреты со свежими румяными лицами предков семьи д’Ожерон, резные двери и шикарные бархатные портьеры. — Д’Ожерон — не идиот, — прошипел Каузак, следуя за капитаном. — Ему доносят. Он знает, что ты начал брать суда без патента. Он... — ...может поцеловать меня в... — Левассер осекся. Галерея закончилась, упершись в стеклянные створки двери, ведущей в сад. — Назад, — выдохнул Каузак с облегчением. — Поговорим, ты пообещаешь ему быть паинькой, и мы уберёмся отсюда к чёрту. Но Левассер не двинулся. Он вдруг заметил сквозь приоткрытые двери в саду женский силуэт. Он прищурился, стараясь получше рассмотреть незнакомку в лёгком утреннем платье, неподвижно сидевшую у фонтана. — Parbleu... — пробормотал пират с ленивым удовольствием. — Какой лакомый кусок...       Мадлен д’Ожерон сидела на ажурной кованой скамье у фонтана. Терезины можно было не опасаться ещё несколько часов — та ушла в церковь. Девушка перелистывала страницы, но её внимание не могло задержаться на тексте комедии Филиппа Кино «Нескромный любовник». Она была погружена в грёзы, уносившие её прочь от знакомых стен, ставших её тюрьмой. Левассер окинул Мадлен цепким взглядом знатока женщин. Он не спеша задержался на мягкой линии шеи, на женственных изгибах, которые не могли скрыть ни тугой корсет, ни скромное закрытое платье. Отметил светлую кожу, ухоженные руки и непокорный локон, сбившийся на лоб — ни одна деталь не могла избежать его внимательного взгляда. — Даже не думай, — рявкнул Каузак, не отрывая взгляда от капитана. — Это дочь губернатора. Она тебе не по зубам. Левассер ухмыльнулся, чуть приподняв бровь: — Я же только смотрю. Пока. — Я серьёзен, Жильбер. Её стерегут получше, чем королевскую корону. Такие, как ты и я, к таким, как она, не приближаются. По крайней мере — безнаказанно.       Левассер хмыкнул, тяжело выдохнув. В голосе его сквозила насмешка, смешанная с досадой: — Жаль. Такую цыпочку приятно было бы… укротить. Он уже собирался уходить, когда девушка внезапно обернулась на звук их голосов. Их взгляды встретились — и ни один не отвёл взгляд. Глаза Мадлен расширились — не от ужаса, а от неожиданности. Она не ожидала встретить в своем доме чужаков, тем более с такой яркой внешностью. Этот человек явно принадлежал к другому миру, от которого Мадлен пытались оградить с самого рождения. Он выглядел так, словно не только знает цену опасности, но и наслаждается ею. Высокий, молодой, гибкий, с походкой хищника, едва сдерживающего внутренний азарт, он напоминал зверя, которого невозможно заковать в цепи.       Грубое, но чертовски выразительное лицо незнакомца, было словно отлито из бронзы. Резкий подбородок, смуглая кожа и чувственные губы, изогнутые в ленивой полуулыбке, странно гармонировали с его чётким орлиным носом. Темные глаза под ровными арками бровей смотрели нагло и насмешливо.       На его безымянном пальце поблёскивал огромный алмаз, как вызов, а уши были украшены тонкими серьгами, едва скрытыми тяжёлыми, свободно падающими каштановыми прядями. Одет он был щегольски по пиратским меркам, в камзол тёмного бархата с золотой вышивкой, но носил он его подчёркнуто небрежно, словно ему было всё абсолютно наплевать, какое впечатление производит. Мадлен вспыхнула, резко вскочила, прижав книгу к груди, и почти побежала к террасе, скрывшись за колоннами. Каузак нахмурился, а Левассер проводил взглядом исчезнувшую фигуру. Они продолжили путь, возвращаясь в холл, а в голове Левассера пронеслась мысль:"А вдруг она не такая уж недоступная?" Но он тут же отбросил эту идею прочь. Каузак прав, нечего ввязываться в столь безнадёжное предприятие.       Мадлен едва успела скрыться в глубине дома и вынуждена была прислониться к прохладной каменной стене. Девушка вцепилась в прохладный камень, словно тот мог удержать её от шаткости собственных чувств. Сердце бешено стучало в висках от жара, что разлился по жилам после его взгляда. Книгу она всё ещё прижимала к груди, но забыла о ней совершенно. Мысли путались, настойчиво возвращаясь к незнакомцу.       Внутри пульсировало странное, щемящее волнение, почти как в ту запретную ночь, когда она впервые осмелилась разглядывать себя в зеркале, представляя… Представляя, как чьи-то сильные руки касаются её, как губы скользят по плечу, как шепчут ей на ухо слова – неважно, нежные или дерзкие, лишь бы они жгли, были полны жизни и страсти, настоящей страсти.       Она не знала его имени, но сомнений не было: этот человек – пират. Один из тех, с кем её отец ведёт свои тёмные дела, и их пути никогда не пересекутся снова, нечего даже надеятся на это. Мадлен закрыла глаза и упала в ближайшее кресло, будто силы покинули её.       Пусть он так и останется лишь грёзой, мелькнувшей в промежутках между нотациями Терезины и бесконечными молитвами. Но его образ она навсегда сохранит в самой глубине сердца, как запретную, сладкую тайну.