Сборник драбблов

      Мадлен д’Ожерон, средняя дочь губернатора Тортуги, воспитывалась так, будто жила не в тропиках, а в знаменитой монастырской школе Сен-Сир-л’Эколь под Парижем. Мсье д’Ожерон, слишком хорошо знавший нравы пиратов и беспечность местных женщин, строгостью и благочестием стремился оградить дочь от опасного мира, в котором жил он. Добродушный по натуре, он любил дочерей, но искренне верил, что добродетель девицы коренится в неведении.       Ещё крохой Мадлен получила в наставницы гувернантку Терезину, воспитанницу самого Сен-Сира. Её главной обязанностью был не столько образовательный процесс, сколько неусыпный надзор. Гувернантка была женщиной средних лет, с лицом пепельного оттенка и настолько прямой спиной, что казалось, проглотила древко швабры. Хоть она и не носила монашеского облачения, но её воззрения и образ жизни были истово аскетичными. Единственной книгой в её мире был потёртый молитвенник, а наставления мадам де Ментенон, основательницы Сен-Сира, она цитировала почти дословно. «Не следует твердить девочке, что Бог её любит, — повторяла Терезина. — Гораздо важнее внушить ей долг беззаветной любви к Господу».       Весь уклад губернаторской резиденции подчинялся её представлениям о добродетели. "Женщина должна быть скромной, смиренной и невидимой, — вещала Терезина. — Чем больше удовольствия она черпает из книги, тем опаснее её страницы. Чем острее ум, тем вернее он приведёт к искушению".       Она наставляла Мадлен отрывками из трактатов, где утверждалось, что женская гордыня рождается от чтения и ведёт к падению. Даже мысль считалась дерзостью.       Гувернантка постоянно пыталась контролировать обучение Мадлен, врываясь во время занятий в библиотеку под благовидными предлогами и донимая губернатора ворчанием: дескать, половина предметов, которые изучает его дочь не просто излишни, но и пагубны.       «История женщинам не нужна. Она разжигает фантазию, а фантазия — злейший враг смирения», — заявляла Терезина, захлопывая ставни, словно грех мог проникнуть вместе с солнечным лучом. Однако в этом вопросе губернатор проявил твердость, считая базовые знания необходимыми для девушки из высшего общества. Список предметов для изучения и без того был скуден: грамота, арифметика, сжатые основы географии и истории, рукоделие, хозяйство, танцы, пение и музыка (строго дозированные), катехизис и молитвы.       В целом же мсье д’Ожерон оставался доволен Терезиной. Он верил, что её суровость — щит, особенно для Мадлен, чья красота с годами становилась всё более вызывающей. Он не понимал, как калечит душу дочери это воспитание. Жизнь Мадлен уподобилась существованию монахинь, о которых с тоской писал Фенелон: бесконечные дни, наполненные гнетущим покоем, где разуму запрещено интересоваться чем-либо, кроме догм, а воображение объявлено пособником дьявола. Терезина свято верила, вслед за Жаклин Паскаль, что самое полезное занятие для девушки — то, что ей всего несноснее.       Когда младшая сестра Люсьен робко спрашивала о прошлом Тортуги, о материке, о женщинах-писательницах, Терезина обрывала сухо: — Это недостойные женщины, забывшие страх божий! Они находятся в шаге от своего падения и последующей расплаты. Помни это.       Лишь в редкие минуты отсутствия гувернантки сёстры оживали. Они разыгрывали пантомимы, тайком красили губы ягодным соком или переписывали друг другу на клочках бумаги строки из запрещённых в их доме Терезиной сентиментальных книг.       Дни текли неразличимо. На рассвете Мадлен будил сухой стук костяшек в дверь и леденящий голос Терезины: — Мадемуазель, пора. Шесть часов. Через четверть часа — утренняя молитва.       Этот голос никогда не повышался. Его размеренность и тишина звучали громче крика: «Я всё вижу. Всё слышу. Любое отступление будет наказано». Мадлен молча поднималась. Строгое, глухое платье сероватого оттенка, приготовленное с вечера, ложилось на плечи тяжелыми доспехами. Горничная с заспанными глазами туго затягивала корсет — шнуровка впивалась в ребра, неумолимая, как петля, перехватывающая дыхание.       Завтрак в столовой был безрадостным ритуалом, который лишь Люсьен могла скрасить ребяческими выходками и их отец новыми, достаточно невинными и забавными историями из жизни города. Но сегодня отца уже вызвали в губернаторский кабинет, а Люсьен была не в духе. Широкий зевок — и мгновенный, сухой, как удар хлыста, жест Терезины, которым она поправила девушке воротничок. Ни слова. Лишь взгляд, от которого Люсьен съёжилась на своём стуле. Анри… Анри уже не было за столом. Он давно умчался на конюшню — без гувернёра, без докучливого надзора. Он — мальчик, наследник, и он свободен. Мадлен ощутила укол ревности.       Девушка машинально подошла к окну, рассеянно следя за садовником, меланхолично подрезавшим кусты роз. — Мадемуазель, молитва перед уроком! Вы вновь витаете в эмпиреях. Господь не благословляет праздные мысли, — Терезина возникла рядом бесшумно, как тень. — Порой мне кажется, — голос её понизился до интимно-угрожающего шёпота, — вы лелеете помыслы, недостойные благочестивой девицы. Помните: девственность — не просто ваша честь. Это ваша цена на рынке замужества. Ваше единственное предназначение. Один намёк на порок, одна тень зла в душе… и ваш отец будет опозорен навеки. Его дочь — испорченный товар.       Голос гувернантки превратился в далёкий гул. В ушах Мадлен яростно стучал пульс, заставляя её остро ощутить несправедливость: «А брат? Анри мчится куда хочет. Болтает с кем угодно — хоть с последним подонком в портовой таверне. А я? Я — запертая реликвия. Мумия в кружевах, замурованная в футляре. Нежить. Я — нежить в этом позолоченном склепе!»       Под тугой шнуровкой корсета, в груди Мадлен зрела жажда жизни — той самой жизни, что проходила мимо её решётчатого окна, дразня запахом моря и вольного ветра.       День за днём в душе Мадлен зрел бунт. Чем сильнее Терезина пыталась утвердить свою власть, тем яростнее юной девушке хотелось вырваться из-под ее контроля. Через слуг и немногочисленных подруг из приличного общества Тортуги, с которыми ей дозволялось общаться, Мадлен научилась доставать строго запрещённые Терезиной книги. То «Принцессу Клевскую» мадам де Лафайет, то «Клелию» мадам де Скюдери. Девушка прятала их в корзине для рукоделия и поглощала потёртые страницы в безумном восторге. В этих книгах отражалась живая женская душа, полная страсти и страдания.       Сегодня она вновь открыла главу, где героиня отрекается от любви во имя чести. Мадлен погрузилась в повествование, переживая горе персонажа как собственное: «Вы просите меня забыть долг, совесть, Бога — ради любви... Но если любовь требует преступления, она — уже не любовь».       Мадлен задумалась: смогла бы она сама пожертвовать честью ради любви? Ответа она не знала. Ее пылкая натура жаждала всепоглощающей страсти, ради которой можно было бы пойти на любое преступление, огня, в котором сгорают оба. Девушка шептала строки вслух, не замечая движения губ. — Что ты читаешь? — Люсьен осторожно вошла, едва не застав сестру врасплох. — Тссс!.. Терезина может проснуться. — Мадлен приложила палец к губам и быстро сунула книгу в корзинку, прикрыв тканью. — Опять та книга? Про замужнюю даму и её запретную страсть? — спросила Люсьен.       Мадлен медлила с ответом, мечтательно накручивая на палец прядь волос. Однако младшая сестра, очаровательная белокурая девушка, изящная, как фарфоровая статуэтка, уже потеряла интерес к книге. Её переполняла новая, дерзкая идея, ради которой она и разыскивала Мадлен. — Я придумала, как сбежать в таверну и вернуться незамеченными, пока Терезина спит после обеда! Привяжем простыню к дереву, спустимся в сад, выйдем через боковую калитку... И переоденемся кухарками!       Мадлен звонко рассмеялась, забыв все наставления гувернантки. — Безумие! Тебя тут же вычислят и с позором вернут домой. — Но я хочу посмотреть, как танцуют на улицах! Как мужчины целуют женщин... — Это грязно, — машинально повторила Мадлен слова гувернантки. — Не слышала Терезину? — Но ты же не веришь ей? — в упор спросила Люсьен.       Мадлен замолчала. Внутри неё боролись две силы: привитое годами благочестие и неистребимый, огненный инстинкт, зовущий к жизни. — Я... не знаю, — призналась она неуверенно. — Порой мне кажется, Бог не может желать, чтобы женщина всю жизнь стыдилась себя, своих желаний и права принимать собственные решения...       В этот момент внизу жалобно скрипнула ступенька. Властный, сдержанный голос Терезины прорезал тишину: — Люсьен! Мадлен! Где вы?       Девушки замерли. Дверь распахнулась. Терезина вошла, окидывая комнату подозрительным взглядом. — Я слышала смех, — заявила она с нескрываемым осуждением. — Не может быть, мадам! Мы обсуждали «Послание святого Павла», — тут же отозвалась Люсьен, широко раскрыв невинные глаза. — Прочти мне вслух, — не попросила, а приказала Терезина, устремив взгляд на Мадлен.       Та взяла псалтырь с журнального столика, открыла его наугад и начала читать. Голос её звучал ровно и сдержанно. Терезина внимтельно её слушала несколько минут, после чего медленно произнесла: — В тебе слишком много света, Мадлен. А свет без послушания становится пламенем. Пламя же... пожирает душу.       Она ушла, не добавив ни слова. Лишь по её спине, прямой, как клинок, было ясно — семя подозрения упало на благодатную почву.       Жаркая тропическая ночь окутала Тортугу, словно влажный, душный шелк. В спальне губернаторской дочери витал свежий аромат морских волн и тропических цветов. Пламя одинокой свечи дрожало в стеклянном колпаке, отбрасывая золотистые блики на тёмный паркет и старомодное зеркало в массивной позолоченной раме. Наконец, Мадлен осталась в комнате одна. Служанка, которая помогла ей расстегнуть платье, ослабить удушающие шнурки корсета и расплести тяжелые косы, уже вышла. Спина Мадлен хранила красные следы тесных шнурков, а её лёгкие жадно вдыхали ночной воздух полной грудью.       Девушка осталась в тонкой ночной рубашке, но даже эта легкая ткань в такую жаркую ночь казалась невыносимой, она липла к вспотевшей коже, словно нарочно стараясь доставить как можно больше неудобств. Мадлен опустила плечи, и белая материя скользнула вниз, оставив её полностью обнаженной. Девушка с облегчением вздохнула, ощущая ночной ветер из окна на своей коже. Мадлен строго запрещалось спать без полностью застёгнутой ночной рубашки. В детстве Терезина лично проверяла это каждый вечер, не доверяя даже горничной. Однажды, когда Мадлен уже подросла, гувернантка застала её ранним утром — рубашка во сне задралась, обнажив ноги. Терезина, ни слова не говоря, вытащила прут и наказала её собственноручно. Мадлен, оглушённая болью и унижением, так и не поняла своей вины: она лишь спала. Она не могла контролировать своё тело во сне, однако Терезину это не волновало.       Маден, погруженная в свои мысли, направилась к зеркалу, собираясь собрать свои волосы для сна. Она размышляла о том, что жизнь, шумная, полная страсти и риска, обходила её стороной, словно все двери закрывались перед нею. Будущее также виделось девушке в мрачных красках, не как освобождение, а лишь как смена темницы. Отец найдёт возможность выдать её замуж за какого-нибудь мерзкого старика. Её ждёт чужой дом, чужие правила, выполнение долга, условности и бесконечные, тяжёлые дни без крупицы любви и счастья. Мадлен перестала ждать чуда. Но как же дико хотелось – хотя бы раз! – вдохнуть жизнь полной грудью, без страха и без разъедающего душу чувства вины.       Зеркало отразило совершенство Мадлен. Свет ложился на её тёмные, почти чёрные волосы, ещё чуть влажные после вечерней ванны, придавая им глубину ночи. Оттенок кожи – фарфоровый, с еле уловимым розовым жаром на щеках, плечах, груди, будто внутренний огонь пробивался сквозь холодную поверхность. Плечи – плавные, благородные, как у античных богинь. Грудь – высокая, полная, с тяжёлой бархатной округлостью, что сама собой трепетала от её пристального взгляда. Талия – изящно выточенная, но не лишённая силы. Бёдра – пышные, соблазнительные.       Отчаяние накрыло Мадлен, словно горькая волна грязной морской пены. Зачем? Зачем вся эта роскошь, эта красота? Зачем её плоть так совершенна, так жаждет прикосновений и страсти, если её суждено отдать в руки какого-нибудь отвратительного урода, который купит её у отца? Красота казалась насмешкой, бесполезным даром, обречённым увянуть в темнице брака без чувств.       Она провела рукой по ключицам – тонким, хрупким мостикам. Кожа под пальцами была горячей, как камень, накалённый карибским солнцем. Прикосновение – робкое, почти воровское, как будто это не её ладонь, а чужая, застывшая между страхом осуждения и жадным желанием познать. Пальцы скользнули ниже – медленно, исследующе – будто впервые открывая форму, которую никто, даже она сама, прежде не смел изучить так пристально.       Она смотрела в зеркало и будто видела не себя, а женщину, которой ей никогда не будет позволено стать. Но сейчас – в этой комнате, в этом украденном мгновении ночи – она принадлежала только себе.       Её ладони легли на грудь, поддержали её тяжёлую, живую полноту, обвели подушечками пальцев бледно-розовые ареолы, где кожа была особенно нежной. Лёгкий, непроизвольный вздох сорвался с её губ. Глубоко внизу, в самом нутре, отозвалось глухим, тёплым биением – откликом на её собственную смелость.       Мадлен мягко опустилась на край широкой кровати, а затем откинулась назад на прохладную ткань, инстинктивно раздвинув ноги ровно настолько, чтобы её пальцы могли коснуться сокровенного тепла между бедер. Она закрыла глаза. Здесь, в этой тайной влажности, в этом трепете под кожей, её желания были реальными, осязаемыми. Мадлен изучала своё тело в эту тропическую ночь, мечтая о любви.       На следующее утро Терезина, вместо обычного стука, бесцеремонно распахнула дверь комнаты своей подопечной, считая, что юной мадемуазель нечего скрывать от своей наставницы. Но на сей раз она застыла, будто в неё ударила молния. Мадлен спала на простынях абсолютно обнажённой, раскинув руки, словно нимфа в свете раннего солнца. Темные волосы разбросаны по подушке, тонкая талия, женственные изгибы — картина невообразимая в глазах женщины, для которой тело являлось лишь "пищей для червей". — Непристойность! Грех! Бесстыдство! — задохнулась Терезина, хватаясь за грудь. — Мадемуазель! Что это значит?!       Девушка открыла глаза, не вздрогнув, не испугавшись. Она лениво потянулась, излучая уверенность в своей силе, и бесстрашно взглянула на гувернантку снизу вверх — с ледяным спокойствием, почти с насмешкой. — Это значит то, что я больше не позволю себя хлестать прутом за то, что случается во сне и что я не могу контролировать, мадам Терезина.       Голос Мадлен был спокойным, но твёрдым. — Если уж вы считаете моё тело грешным, — говорите с тем, кто его создал.       Терезина побледнела. Она видела перед собой уже не ребёнка, а женщину. Глазами, голосом, даже в этой дерзости — Мадлен больше не была девчонкой. — Вы забываетесь, мадемуазель, — сказала она резко, отступая к двери. — Но я не позволю этому продолжаться.       Позже тем же утром Терезина, всё ещё потрясенная произошедшим, предстала перед губернатором д’Ожероном. — Мсье, я пришла не жаловаться, — начала она сухо, — а предупредить. Ваша дочь… растёт с таким пылом и своеволием, что мы вот-вот её упустим. Если вы не хотите скандала… если вы дорожите её будущим — найдите ей мужа, и как можно быстрее. — Мужа? — переспросил губернатор, приподнимая бровь. — Но она ещё так молода… — Она уже не ребёнок, месье. И это становится всё более очевидным. Особенно тем, кому вовсе не следует это замечать.