Сборник драбблов

      В тортугской таверне «У французского короля» одним жарким карибским вечером разворачивалась весьма живописная и сюрреалистическая сцена. Открытая терраса гудела от шума, смеха и нестройного хора десятков охрипших глоток, пытавшихся затянуть один из любимых шанти Левассера. Блад, Хагторп, Питт и еще пара приятелей примостились у дальнего стола с кружками легкого эля, единственными почти трезвыми во всем заведении. Они лишь развлекались, наблюдая за разворачивающимся перед глазами спектаклем.       Волверстон, вооружённый вместо шпаги деревянной ложкой и сверкая единственным глазом, изображал важного испанского дона. Сдвинув набекрень грязный белый парик, невесть как оказавшийся в трактире, гигант для потехи публики прикинулся губернатором Санто-Доминго и «отдавал команды по-испански» – как он гордо вещал, – а на деле городил тарабарщину, где лишь изредка мелькали «карамба» да «el diablo». Парик был явно слишком мал и сидел на голове морского волка набекрень, постоянно норовя соскользнуть. И французы, и англичане пришли в восторг от его импровизации. Наигравшись, Волверстон принялся искать своего «дуэлянта» – точнее, Левассера.       Левассер, недолго думая, взгромоздился на пустой бочонок из-под рома и с вызовом проговорил: — Кто посмел посягнуть на мою честь, а? Да я… да я вам, подлецы, покажу истинного француза! — Он напропалую мешал английские слова с французскими, но ром, игравший в крови всех присутствующих, делал его понятным и британцу, и галлу. Левассер величаво махнул рукой и тут же закачался, едва не рухнув наземь. В последний миг, однако, он успел вцепиться в проходящую мимо официантку и удержал равновесие. Девица протестующе взвизгнула и взмахнула мокрой тряпкой для уборки, собираясь проучить нахала, но Левассер, уже мчась на воображаемом скакуне, ловко спрыгнул на землю и устремился на Волверстона. — Я с вами покончу, как с бочкой рома! — гремел Волверстон, сокрушительно тыча ложкой в грудь Левассера. В пылу "сражения" его парик съехал на самый кончик носа, придавая "губернатору" вид разъярённого, но слепого быка. Француз парировал, что «он здесь главный мушкетёр» и потребовал от собравшихся засвидетельствовать его «подвиг». Однако в этот момент Левассер увязался в скатерти, намотанной на плечи вместо плаща, и начал снова падать. Пытаясь удержать равновесие, он вцепился в Волверстона, и оба грохнулись на пол в величественном облаке пыли и проклятий.       Питт отхлебнул из своей кружки, пристально наблюдая за неким Томасом Блэком по прозвищу Нож. Чувствуя себя в ударе, тот вдохновенно выкрикивал непристойные тосты, перемежая их внезапными и странными философскими откровениями. Видимо, избыток рома вознес его на вершины мнимой мудрости. — Господа-а-а! — вещал Нож, размахивая своими длинными руками так, что соседи инстинктивно отодвигались. — Скажу вам истину: женщины — они как ром! Сладость хмеля быстро выветривается, а остаются лишь головные боли да пустота в кошельке! — Боюсь, у нашего мудреца ром кончился ещё вчера, а головная боль началась с утра, — ехидно заметил Питт вполголоса, вызвав громовой хохот за их столом. — А вот это уже небезопасно, — отметил Блад, кивком указывая на Волверстона, которому тем временем удалось подняться; пыхтя и мотая головой, он пытался пробраться к пианино в дальнем углу зала. Инструмент, однако, уже был занят: за ним восседал один совершенно пьяный пират, в экстазе лупивший по клавишам что есть мочи. Из-под его пальцев вырывалась не мелодия, а оглушительная какофония. Волверстон, подойдя вплотную, потянул музыканта за рукав. — Эй, дружище... — прохрипел он, пытаясь перекричать гам. — Я... я умею лучше! Дай-ка сюда...       Пират-пианист лишь издал хриплый рык, словно раненный морж, и грубо отбил руку гиганта, не прерывая своего "творчества".       "Ну и нахал!" – пронеслось в пьяном тумане мозга Волверстона. - "Слушать невозможно! Надо... надо поддержать... искусство!". — Нэд взмахнул ложкой, словно дирижёр и с королевским величием пьяного маэстро затянул, следуя за безумным ритмом пианиста, громко и с трагическим пафосом: — O wondrous pie, o golden... thing... of joy! — Он замолк, а брови в смятении сошлись на переносице. "Thing? Звучит... пусто. Toy?" – лихорадочно соображал Волверстон, представляя вожделенный пирог. - "Нет, глупо. Boy? Тоже мимо... Ага!" — A-ha! I got it! — торжествующе рявкнул он и продолжил: O wondrous pie, o golden crown so high! You make me sing, you make me wanna cry! You are my love, my sweet mashed... um... fry? — Он наморщил лоб, пытаясь вспомнить состав блюда. "Fry? Жареная... там же есть картошка, но не жареная. Ах, черт с ним, поэзия требует жертв!" You are my love, my mashed delight, oh my! Now bring me more — or I shall scream and die!       Зал взорвался хохотом. Кто-то из команды Блада в порыве восторга швырнул в воздух полупустую бутылку. Та, описав дугу, угодила Левассеру прямиком в лоб, не разбившись. Француз лишь невнятно буркнул и продолжил веселиться с неожиданной для его хрупкого телосложения стойкостью.       Под шквал аплодисментов и взрывы смеха пианист, наконец, сполз со стула и ретировался за очередной порцией рома.       Вдруг со своего места поднялся Хагторп. С привычной, почти мрачной серьезностью, контрастирующей с разгулом вокруг, он уселся за освободившийся инструмент. Его пальцы грубо нажали на клавиши – A, D, E. Простейшая последовательность, три аккорда, знакомые каждому с детства. Звуки получались нечеткими, клавиши гремели под его ударами, как под молотом кузнеца.       Темп был рваным, почти неуправляемым, но в этом хаосе родилось нечто большее, чем музыка – бешеная энергия протеста. Каждый удар по клавише звучал как вызов, как плевок в лицо несправедливости и кровавому королю, из лап которого им чудом удалось спастись. И, следуя этому грубому, гипнотическому ритму, шум в зале начал стихать. Пираты затихли, прислушиваясь, ловя слова, которые Хагторп практически выкрикивал с обжигающим, смертельным ядом: God save King James the Second! The Papist plots his reckon! Папист готовит нам расплату! He breaks his oath to God and Crown! Он нарушает свою клятву Богу и Короне!* To drag true English glory down! Чтобы уничтожить истинную английскую славу! He fills the gaol with our blood! Он наполняет тюрьмы нашей кровью! - gaol=jail And calls it "Holy Catholic Flood"! И называет это "Святым Католическим потоком"! GOD SAVE KING JAMES THE LIAR! His mercy's just a hangman's pyre! Его милость — всего лишь костер палача! No future for the West Country! Нет будущего для Западных графств! No England left for men like me! Judge Jeffreys laughs upon the bench! Судья Джеффрис смеется на судейском кресле While traitor Monmouth left his trench! Пока предатель Монмут оставил свою позицию! They string us up like rotten fruit! Они развешивают нас [на виселицах], как гнилые фрукты! On every loyal Anglican route! На каждой дороге верных англикан! GOD SAVE... OUR EMPTY GRAVES! FOR FAITH HE MAKES US SLAVES! NO FUTURE! NO FUTURE! NO FUTURE AT ALL!       Последний яростный аккорд песни Хагторпа растворился в гуле таверны. Яростные слова были выстраданы годами, отлиты в кандалах и выжжены в сердцах. Они звучали не для пьяной толпы – это был гимн проклятых, спетый для своих.       Мужчины из команды "Арабеллы" сидевшие здесь, прошли вместе ад: виселицы, как гнилые зубы, торчащие вдоль дорог Сомерсета; окровавленные поля после сражения под Седжмуром; трупы на перекрестках, раздутые на солнце; мокрые от дождя плакаты с королевскими приказами, которые его псы исполняли с садистской радостью. Изгнинники вне закона, они знали, как пахнет Таунтонская тюрьма в июльский зной, когда в тесных каменных мешках люди задыхались в собственной вони и отчаянии. Им не забыть смертельный коктейль пота, крови, мочи и тления, глухой, отчаянный стон охрипших голосов в темноте трюмов, когда их, скованных, везли через океан – нелюдями, товаром. В этой общей боли, выжженной дотла памяти, не оставалось места полутонам. Сомнения давно сгорели.       Блад опустил взгляд на свою кружку. Когда-то и он смотрел на восстание с холодным презрением рассудка. Монмут виделся ему лишь блестящим фатом, авантюристом, заманившим доверчивых простаков на бойню. Солдатский опыт кричал: безоружная толпа против строя профессиональных солдат – самоубийство. Он видел бессмысленность кровопролития заранее и остался в стороне, кипя прагматичной злостью. Его личная неприязнь к Якову тогда не поднималась выше презрительного равнодушия.       Всё изменила Таунтонская тюрьма. Стены, пропитанные страданием, вытравливали иллюзии медленно и мучительно. Там он воочию увидел, что творит власть Якова II с теми, кто посмел усомниться. Там из него вырвали последние сомнения и вбили на их место гвозди ярости. Она не утихла с годами, лишь затаилась в глубине сознания, готовая напомнить о себе в любой момент. С той поры его ненависть к королю и всему, что он олицетворял, стала абсолютной, бескомпромиссной, на десять из десяти.             Именно эта ненависть, выкованная в общем горниле страдания, сплавила осужденных за участие в восстании в братство. Кандалы в трюмах работорговцев, плети надсмотрщиков на плантациях Барбадоса – всё это стерло грани. В аду они стали братьями.              Логика власти была проста, как удар топора палача: Яков не отдаст корону добровольно. Тиран не уходит сам. Его можно только сбросить. Сломать. Уничтожить.       И если шанс представится… они разорвут его на куски.       Хагторп спел сегодня эту песню не для веселья и не в пьяном угаре. Она давно зрела в нём, как нарыв, и рвалась наружу. Она жила в них всех – в молчаливом взгляде, в сжатом кулаке, в рубце от кандалов. Просто иногда эта старая, глубокая боль прорывается сквозь маску пьяного веселья. Просто иногда даже самым отчаянным сердцам нужно напомнить себе и другим: Мы помним.             Мы живы.                         Мы ждём.