Давай разведемся

Ноябрьский ветер швырял в окно пригоршни мерзлого дождя. В гостиной дома Уизли горел лишь камин, выхватывая из темноты спинку немного продавленного, но удобного кресла и край вязаного пледа, свисающего на пол. Входная дверь хлопнула, впустив в дом звук тяжелых шагов. Гермиона не стала включать верхний свет. Она стянула с плеч промокшую мантию, повесила ее на крючок мимо вешалки — та с глухим стуком упала на ковер — и, не оборачиваясь, прошла прямиком к камину. Упала в кресло так, словно ноги держали ее последние пять минут исключительно на заклинании. Каблуки туфель глухо врезались в ворс ковра. Рон появился из арки кухни бесшумно. Он был в старой домашней футболке, спортивных носках и вязаных носках от Молли. Было видно, что он дома уже несколько часов. На кухне за его спиной тускло мерцал подвесной светильник, и в доме пахло чем-то печеным и теплым. Она не подняла головы. Рон поставил кружку на столик рядом с ее локтем. Чай был цвета крепкого янтаря, никакого сахара, именно такой, какой она любила. Гермиона нашарила кружку пальцами, сделала глоток и тут же откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Тишина звенела в ушах громче, чем дождь за стеклом. В доме который месяц было пусто и прибрано: ни разбросанных учебников, ни хлопающих дверей — дети в Хогвартсе. — Будешь ужинать? — спросил Рон негромко, хотя догадывался об ответе. Гермиона, не размыкая век, покачала головой и прижала пальцы к вискам, массируя их медленными, круговыми движениями. — Перехватила бутерброды в министерстве на ходу, — выдохнула она. Его жена поставила недопитую кружку на стол, уперлась ладонями в подлокотники и поднялась. Взгляд ее был устремлен куда-то на лестничный пролет, мимо мужа. — Я устала, пойду спать. До завтра. Она прошла мимо, едва коснувшись его плеча. Рон остался стоять у пустого кресла. Когда наверху тихо скрипнула и закрылась дверь спальни, он выдохнул в пустоту гостиной: — Вот и пообщались. Наутро его разбудил звук захлопнувшейся входной двери. Подушка рядом была уже холодной, когда Рон сел на кровати, потирая шею. Следующий вечер был точной копией предыдущего, только дождь прошел, и лишь ветер привычно гудел за окном. Гермиона снова вернулась в десятом часу. Но на этот раз она почти упала в кресло, вытянула затекшие ноги и резкими движениями сбросила туфли, одну за другой. Рон не пошел за чаем, вместо этого в поле ее зрения возник бокал с темно-рубиновой жидкостью. Она подняла взгляд: Рон держал бокал за ножку, протягивая ей. — Поговорим? Гермиона нахмурилась, ее рука замерла на полпути к бокалу. Она слишком хорошо знала этот его тон — спокойный, без шуток и ужимок. — Вино? — медленно переспросила она, принимая бокал, но не делая глотка. — По какому поводу разговор? Рон стоял, возвышаясь над ней, и смотрел в камин, словно собирал слова по углям. Он выдохнул так, будто готовился аппарировать в полную неизвестность. — Давай разведемся? Ее глаза распахнулись так широко, что белки ярко блеснули в свете камина. Она перестала моргать и, кажется, даже дышать. — Что? Это шутка? — Нет, — он все же решился посмотреть на нее. — Я серьезно. Повисла долгая, вязкая пауза. Гермиона снова приложила пальцы к вискам, на этот раз надавив сильнее. — Это обязательно обсуждать сейчас? Я устала… — голос ее дрогнул от глухого раздражения, за которым она пыталась спрятать испуг. — Ты и потом будешь усталой, — Рон опустился в соседнее кресло. — У нас никогда нет времени. В этом и проблема. — Ты обвиняешь меня в том, что я занята? — в ее голосе зазвенела сталь. — Ты же знаешь, моя работа важна! Выборы через месяц, Рон! — Я знаю, — он выставил вперед ладонь, останавливая ее поток. — И не обвиняю. Мы вместе столько лет, и я всегда поддерживал тебя. Но пойми, я устал. Она открыла рот, но Рон резко поднял руку выше. — Нет, дай я выскажусь. Я готовился сказать это пару месяцев. Это не спонтанное решение, оно зрело несколько лет. Я не шучу, Гермиона. — Но мы… но дети… — Пожалуйста, родная, не перебивай, — его голос смягчился, но стал еще более невыносимым для слуха. — Я знаю, что ты много работаешь, что все твои дела важны. И ты будешь великолепным Министром магии. Я уверен, именно тебя выберут в следующем месяце! — он говорил это искренне, без тени сарказма, и от этого ей стало еще больнее. — Я все это время был рядом, твоим тылом. И я бы хотел остаться твоим другом, насколько это возможно. Просто… больше не могу быть мужем. Гермиона сглотнула. Горло перехватило спазмом. — Ты кого-то встретил? Рон горько усмехнулся. — Нет, не встретил. Да и не в этом дело. Я же говорю — я устал. Ты уходишь засветло, возвращаешься в ночи. Я вижу тебя пять минут, когда ты сидишь здесь перед тем, как пойти спать. Я все эти годы делал все, что мог, понимая важность твоей работы, твою вовлеченность. Я работал в магазине, потом приходил домой и решал здесь все дела: занимался с детьми, домом. Делал все, чтобы освободить тебя от лишних хлопот. Я не жаловался, сам взвалил это на себя. Может, стоило обсудить это раньше, чем мы… — он замолчал, подбирая слово, — …отдалились. Он смотрел на ковер, его взгляд блуждал по узорам, будто там есть подсказка или ответ на все. —Я все понял, когда дети уехали в Хогвартс: сначала Роза, потом Хьюго. Дел стало меньше, а дома — пусто. Ты работаешь допоздна. А я вечером дома слушаю, как снаружи воет ветер. Иногда кажется, что он воет во мне внутри. Гермиона сидела, сжавшись. Она поставила бокал на подлокотник, боясь раздавить тонкое стекло. — Я читала о таком, — тихо сказала она. — Это называется синдром опустевшего гнезда. Многие пары через такой кризис проходят, когда повзрослевшие дети покидают дом. — Мой целитель разума тоже это сказал, — кивнул Рон. Он замолчал, глядя, как округляются ее и без того огромные глаза. — Что? — вздохнула она. — Ну… я, может быть, не самая умная ведьма поколения, — он впервые за вечер позволил себе слабую тень улыбки, — но мозги у меня есть, и я всегда был лучше тебя в шахматах. Я обдумал свой ход, прежде чем его сделать. И да, я ходил сначала к целителю разума, чтобы с этим разобраться, прежде чем разговаривать с тобой. Она смотрела на него так, будто видела впервые. Перед ней сидел взрослый, измотанный тридцатидевятилетний мужчина с легкой сединой в волосах, а не тот мальчишка, с которым она спорила из-за Левиосы. — И все же я вижу одно решение, — продолжил Рон, его голос зазвучал глуше. — Нам надо развестись. Я очень долго жил тобой, одной тобой. Потом тобой и детьми. Я вошел в бизнес брата, чтобы помочь ему справиться с потерей Фреда, и не жалею ни о чем. Вот только я никогда не делал ничего для себя, я даже не понимаю пока, что это и чего я хочу. Может быть, когда я освобожу немного времени, которое уделяю заботе о тебе, я пойму себя лучше. Потому что все, что я чувствую сейчас — это усталость. Гермиона выпрямилась, вцепившись в подлокотники. — Мы можем поговорить, перераспределить обязанности, что-то придумать, Рон! Он резко встал и начал ходить по гостиной перед камином. Его рыжая шевелюра вспыхивала в отблесках пламени. — Ты не сможешь. Ты на пороге своего главного достижения в жизни, и дальше нагрузка будет только расти. Поверь, и тебе, и мне будет легче, если мы освободимся от лишнего. Только вот… сейчас мы друг другу лишние. После его слов она заплакала. Слезы потекли беззвучно, пробираясь по щекам. Рон остановился и замер, как только услышал ее неровное дыхание. — Перестань, пожалуйста, я не хотел тебя расстраивать, — он быстро подошел и сел на корточки рядом с креслом. — И поверь, я не хочу срывать твои выборы разводом, мы сделаем это сразу после. Все будет тихо. Он протянул руку и вытер слезу с ее щеки большим пальцем. Жест был таким привычным, таким домашним, что она вздрогнула. — Что бы ты сейчас ответила под Веритасерумом? — спросил он вдруг тихо. — Ты любишь меня? Хочешь как мужчину? Или просто привыкла, что я рядом? Гермиона на секунду перестала дышать и подняла на него мокрые глаза. И в них отразилась паника не от вопроса, а от того, что ответ не пришел мгновенно. Она открыла рот и честно, как всегда было между ними, произнесла шепотом: — Рон, я не знаю. Правда, не знаю, — и в глубине души она даже не удивилась такому своему ответу, возможно, тоже понимая, что все очень давно изменилось. Рон медленно вздохнул и кивнул, будто подтверждая давно решенное уравнение. — Вот и я не знаю. Может быть, это и есть ответ. И этого нам точно недостаточно. Когда ты подумаешь, ты поймешь, что я прав. Она снова всхлипнула, закусив губу. — А как же дети? Ты и об этом подумал? — Дети сейчас будут с нами только на каникулах, — спокойно ответил он, потому что, конечно, и об этом успел подумать, как он все эти годы думал за нее обо всем, что происходило в их семье. — Они большую часть времени будут со мной в доме, чтобы не переезжать. Наша квартира возле министерства, которую ты взяла, чтобы не отвлекаться от работы, достаточно большая. Ты можешь переехать туда, переоборудовать гостевые комнаты для детей, и они будут с тобой, как только ты найдешь свободное от работы время. Наш развод на них сильно не повлияет, почти ничего не изменится. Рон поднялся, взял бутылку и долил вина в оба бокала — ее стоял почти нетронутый на подлокотнике, а его пустой на столе. Гермиона забралась в кресло с ногами. Рон обошел кресло сзади и сел на широкий подлокотник, осторожно обнимая ее за плечи. Она вздрогнула, но тут же прижалась к его боку, уткнувшись носом в теплую футболку, вдыхая такой привычный запах мужа. — Почему ты так долго молчал? — прошептала она в его плечо. — Я думал, был не уверен. Но потом все же решил. — Мы должны были решать это вместе. Он погладил ее по волосам. — Я не хотел, чтобы ты жертвовала своей карьерой ради спасения семьи, а ты могла бы. Ты сделала много для нашего мира и можешь сделать еще больше. — Прости меня, — выдохнула она. И он понял по тому, как расслабились ее плечи, что она смиряется с неизбежным. Она больше не спорила. — Ты меня прости, — ответил он, чуть сжимая ее плечо. Они чокнулись бокалами, отпили. Больше слов не требовалось. Рон продолжал сидеть, обнимая ее и машинально перебирая ее непослушные, растрепавшиеся за день волосы. Гермиона прислонилась виском к его боку, глядя в огонь. — Я так привыкла, что ты рядом, — ее голос был едва слышен. — Не представляю, как быть без тебя. Он наклонился и поцеловал ее в макушку. Вдохнул запах ее духов, смешанный с запахом министерского пергамента. — Так будет лучше нам обоим. Мы это почувствуем позже, поверь. И я твой друг, ты же знаешь, просто не муж. Она тяжело вздохнула и наморщила лоб. — Сколько у нас не было секса… я не помню. — Почти год, — ответил Рон, почему-то глядя поверх ее головы на часы на каминной полке. — С тех пор, как ты включилась в гонку за должность. Да и до этого… редко. — И снова прости. Я могу быть одержимой, я забыла о тебе, обо всем. Но я люблю вас. — Мы тоже любим тебя, ты же знаешь. Они сидели молча, обнявшись. Вино в бокалах медленно убывало. Атмосфера немного разрядилась, и Рон фыркнул носом. — Ну… и, может быть, мы найдем тех, с кем захотим заниматься сексом чаще. Гермиона дернулась от неожиданности, а потом издала короткий смешок. — Не говори глупостей. — Ну а что… — Рон пожал плечами, на его губах впервые за вечер появилась настоящая, озорная улыбка. — Хорек, вон, уже свободен. Я видел, как он смотрел на тебя на том приеме в министерстве. — Я уже говорила, между мной и Малфоем ничего нет, — Гермиона вытерла нос тыльной стороной ладони, в голосе прорезались привычные резкие нотки. — И, Мерлиновы штаны, Рон! Полгода не прошло, как он овдовел. Мы же были на похоронах! — Знаешь, как я понял, что все, совсем перегорел? — Рон смотрел в камин. — На том приеме. Помнишь, он смотрел на тебя. Я знаю, он хотел тебя, а мне было все равно. Гермиона чуть отстранилась, взглянув на него снизу вверх с возмущением. — Мы вообще-то поругались из-за этого. — Да это так, дежурно, — отмахнулся Рон. — Я сам себе удивлялся. Вроде должен был что-то высказать по поводу его флирта с тобой, вроде сказал. Но мне было настолько все равно на самом деле… Как будто меня уже ничего не задевало. Гермиона снова отпила вина, оно казалось ей безвкусным. — Почему мы не заметили, что так отдалились? — Я не знаю… — прошептал Рон. — Не знаю. Они допили вино в полной тишине. В камине с громким треском обрушилось прогоревшее полено. Рон встал первым. Поставил пустой бокал на каминную полку и протянул ей руку. — Пойдем спать. Гермиона посмотрела на его большую, мозолистую ладонь, всю в веснушках. Она вложила в нее свою руку и поднялась. На какой-то короткий миг она прислонилась головой к его плечу. — Эй, — тихо сказал Рон, подталкивая ее к лестнице. — Все будет хорошо. Они поднялись наверх, шагая в ногу. Рон вытащил из кармана дезиллюминатор, направил его на лампы в гостиной и щелкнул кнопкой. Дом погрузился в темноту, и только отблески умирающего камина еще несколько секунд плясали на стенах пустой комнаты.