Звериное

             У Мейбл потрёпанные футболки, покусанные ногти, разбитый экран телефона, веснушки и разноцветные носки, она настолько бессистемная, что даже восхищает, — сидит, по-птичьи взъерошенная, на краю кухонного стола, пятками о дверцу шкафа постукивает — монотонно, в такт собственным мыслям, — и, совершенно не к месту перед ужином, который готовится прямо у неё на глазах, намеренно-громко жуёт что-то липко-тягучее из яркой упаковки, как дитя малое, — Джерри на это не оборачивается, даже быстрый взгляд в сторону не бросает, продолжая помешивать овощи на плите с той внимательностью, которая у него, кажется, распространяется на всё.       Его пиджак поверх её плеч уже привычно, — рукава до колен, смешная, ему-то не жалко, у него целый шкаф таких, под все оттенки синего, а Мейбл без куртки своей бабушки мёрзнет, то со спинки стула, то с подлокотника дивана, то прямо с него снимает надушенную тяжёлым одеколоном ткань и кутается.       Сама она пахнет сеном и дождливой землёй.       Кухня у него хорошая, Мейбл нравится — не показательно-уютная, не выверенная под чужой взгляд, вот, мол, я мэр, живу не в особняке на восемь этажей, — а настоящая, уютная, с мелочами, которые не сразу бросаются в глаза, но цепляют, если присмотреться.       Мейбл, конечно же, присматривается.       Дожёвывает сладость, — уже почти машинально, — и ведёт взглядом-сканером по пространству, — раньше она бы использовала все замеченные детали для того, чтобы подступиться поближе и уколоть посильнее, а сейчас ей просто интересно: кружевные салфетки под этими очаровательными глиняными горшочками-кашпо, маленькие рамки и тарелочки на стенах, статуэтка лошади у телевизора и разделочная доска в форме шахматной конской головы, — Мейбл видит всё это в который раз и снова кивает сама себе: вот оно что, да, им в самом деле нужно будет найти где-нибудь ранчо.       А говорил ещё, что никаких животных не любит, — точнее, возмущался и отмахивался от её рук, когда Мейбл принесла ему кошку, чёрную, косматую, нечёсаную, как она сама, — тогда упросить Джерри удалось только с помощью его мамы, — которая, к слову, сейчас так заговорщически-вовремя пьёт чай у старушки-соседки, — теперь кошка спит у его ног рядом, доверительно открывая мягкое брюшко.       И зовут её Мэй-Мэй.       Мейбл рассматривает Джерри, — сначала неловко-кратко вскидывает глаза, но профиль его неизменно спокоен, так что она смелеет и изучает линию расслабленно-опущенных плеч, широкие летне-загорелые запястья и то, как ткань рубашки собирается складками у локтей.       И волосы — густые, с проседью не старящей, а какой-то упрямо-настоящей, как будто время на него наслаивается, остаётся, и каждый день — лунная нить в насыпи графита.       Мейбл уже видела это — конечно видела, десятки, сотни раз, как он растрёпанно-яро спорил с ней совсем недавно, как всклокоченно-мягко просыпался на подушке рядом, — и когда только всё обрело подобный окрас? когда искрящееся напряжение вылилось в пылкую чувственность? — но сейчас она смотрит иначе, без той обычной спешки, с которой вообще всё проживает.       Мейбл подаётся вперёд, — пятки больше не стучат, замирают, — опирается ладонью о край стола, тянется медленно, без своей естественной резкости, касается его волос осторожно, проверяюще — один раз, второй, третий, чуть запутывая пряди, склоняется ближе, почти касаясь щекой его плеча, разглядывает, как они ложатся обратно, как тёплый свет за них цепляется, — и проводит пальцами уже без сдержанности, всей пятерней утопает и тянет горячно, жадно, как делает всё, что считает своим по праву.       Джерри выдыхает, — едва слышно, — и не отстраняется.       Ему привычно: Мейбл всегда такая, у него длинные рукава и воротники под горло теперь не просто элемент официального этикета, а необходимость — скрывают следы зубов и ногтей, и во всех движениях её отзвуком мелькает что-то звериное, чему она научилась, наблюдая за животными, за настойчивыми существами, которые трутся, цепляются, хватают, обвиваются, кусают и оставляют свой след.       Мейбл много — ей тесно в переполненных аудиториях на лекциях, в собственном доме и в рамках общества, она рвётся наружу, скалится, огрызается и хорошо себя чувствует только под открытым небом.       Она и его с собой уводит, — а ты ведь разрушить всё это хотел, смотри и слушай, будь частью целого, — на поляне она ласковая, ложится в траву, вытягивается лисицей, подставляя лицо солнцу, порой бесстрашно-долго погружается в воду с головой и ей тогда спокойно и счастливо — Джерри всё это ощущает кожей, тем странным внутренним чутьём, которое у него появилось с тех пор, как она стала частью его жизни — давно уже, ещё когда с плакатами и лозунгами ночевала у служебного выхода из мэрии.       Даже странно, как всё перевернулось.       Джерри плиту выключает и к Мейбл подступает ближе, зеркально вторит жест, обеими ладонями ловит её взбалмошную голову, — густая россыпь коротких прядей его пальцы целиком прячет, — и в лицо заглядывает с привычным вниманием.       — Останешься?       А Мейбл упирается лбом в его запястье, и льнёт по-кошачьи коротко.       — Я уже, — отвечает.