Шоколад с привкусом мяты

Хенфорт за панорамным окном гудел миллионами огней, но в пентхаусе господина Харриса царила стерильная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем дорогих часов. Джон, чьё имя в научных кругах произносили с придыханием, сегодня покинул лабораторию на три часа раньше. Плевать на авторитет и сорванные лекции — дома его ждало нечто куда более важное, чем графики и формулы.

***

За панорамными окнами пентхауса Хенфорт захлебывался в неоновом свете, но внутри спальни воздух стал настолько плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. В центре этой бури был Дейв. Его омежья природа взяла свое, выбрасывая в пространство волны сладкой, сводящей с ума мяты. Он метался по шелковым простыням, а его собственное тело казалось ему раскаленной клеткой. Дверь тихо щелкнула. Джон вошел, и вместе с ним в комнату ворвался тяжелый, доминантный запах дорогого табака и горького шоколада — феромоны альфы, которые в один миг заставили младшего затихнуть и всхлипнуть от предвкушения. — Ну тише, сокровище, — низкий, вибрирующий голос Харриса прозвучал как приказ и спасение одновременно. Ученый сбросил пиджак и опустился на постель. Его присутствие мгновенно заполнило все пространство, подавляя панику омеги. Когда старший притянул Дейва к себе, тот буквально врос в его грудь, жадно вдыхая аромат своего защитника. — Джон... пожалуйста... — выдохнул младший, и его феромоны вспыхнули с новой силой, становясь почти приторными, умоляющими о близости. Альфа не стал томить. Его ладони, широкие и горячие, скользнули под ткань футболки, сминая чувствительную кожу на талии. Он накрыл губы омеги глубоким, властным поцелуем, делясь своим спокойствием и силой. Это не было грубо — Харрис действовал с ювелирной точностью, пробуждая в теле партнера ответные волны наслаждения. Когда одежда была отброшена, и их кожа соприкоснулась, по комнате пронесся едва слышный разряд — так смешивались их запахи, создавая нечто третье, интимное и неразрывное. Джон двигался уверенно, направляя и поддерживая своего мальчика, становясь для него тем самым монолитом, об который разбивался любой шторм течки. В каждом движении Харриса сквозила собственническая нежность. Он шептал в самое ухо омеги слова, которые предназначались только ему, пока их ритмы не слились в один. В этот момент великий ученый Хенфорта был просто мужчиной, готовым на все, лишь бы его пара чувствовала себя в безопасности, утопая в его любви.