Утро, кухня, сигарета

      Июль. Долгожданный июль. Хотя у тебя уже каждый месяц долгожданный в ожидании августа. Ты всё ещё ждал чуда, всё ещё ждала, что август что-то исправит в ваших отношениях, которые медленно шли по наклонной. До одного момента.       Ты сидела и вязала в комнате, которая должна была быть спальней, но поколениями использовалась как склад за ненадобностью. Ты сидела на пыльном диване и старалась не шевелить левым локтём, так как он был опасно близок к ёлке. Во время генеральной уборки ты не трогала её, понимая, что она осыпется так, что вовек хвою не собрать будет. Вот ёлка и осталась нетронутой. Правым локтём ты тоже старалась не двигать, там сидел Макаров и молча пялился на спицы. И ёлка, и Владимир мешали нормально вязать. Макаров вдвойне. Тоже колючий, тоже наводил хаос и беспорядок от каждого неловкого движения, но в отличие от ёлки он мог причинить боль. После той ночи он практически не разговаривал с тобой, никаких объяснений, никаких изменений. Он работал, пропадал днями, ночью возвращался поздно, спал рядом, ждал по утрам свой отвратительный кофе, только ты окончательно превратилась в прислугу на это время. Зато без угроз и рукоприкладства.       — Всё готово.       Хрипит Макаров, протягивая руку к твоим волосам и распускает плотную косу, прочёсывает волосы, любуется одним взглядом. Ты вздрагиваешь от неожиданности, и пара иголок всё же осыпаются на пол. Повернуть голову страшно, вдруг Владимир смеётся, вдруг в его глазах насмешка.       — Что готово?       Твой голос сиплый от долгого молчания, почти месяц! Взгляд упёрся в стену перед вами, пустая рамка выглядела до смешного одиноко на выцветших обоях. Ты осторожно опускаешь руки и прикрываешь глаза, когда волосы рассыпаются по плечам, а Владимир так мягко касается кожи головы, закапывая пальцы глубже. Как он вообще умещал в себе эту нежность, где он прятал это, где он нашёл это, кто его научил этому? Ответа в стиле «не тупи» ты не услышала.       — К перелёту в Дубай. У нас будет пара дней в Петербурге, пока мои люди не достанут документы. — Удивительно, что снова появились «вы». А потом Макаров добавляет ещё кое-что, — Свожу тебя в театр.       Тут ты уже не выдерживаешь и поворачиваешь к нему голову. Ваши носы соприкоснулись, но никто не отстранился.       — К чему такие риски?       — Покажу тебе нормальный балет.       Ты глупо моргаешь. Понять, что происходит ты не можешь, предугадать действия Макарова невозможно, когда это касалось тебя. Какой, блять, балет? Он всё ещё в розыске, он всё ещё террорист. Твой взгляд пересказывает ему все мысли.       — Не думай, что все преступники прячутся по тайге, как мыши в норах. — Владимир берёт тебя за подбородок и отворачивает от себя, зарываясь носом в волосы. Ты подозревала, что у Макарова нездоровые отношения с тактильностью, и сейчас лишний раз в этом убеждалась. Его руки с трепетом опускаются на плечи, поглаживая их, он не отрывался от волос, ты не видишь, как Владимир закрывает глаза, но слышишь, как дрожит его голос на вдохе, — На зонах сидят мелкие сошки, звери покрупнее всегда имеют крышу. — Он усмехнулся, ты это слышала.       — Почему ты тогда здесь.       Едва ты успела договорить, как Владимир перебивает тебя исправлением.       — Мы, — холодно отмечает он, открывая глаза, глядя поверх твоей головы на пустую рамку. — Мы здесь, потому что наглеть не нужно. Никто не признается, что мои действия экономически выгодны для России, потому что я не сижу в душном пиджаке в кремле. И тем не менее.       И тем не менее война с Америкой действительно шла России на руку, тем более, что для всего мира это Америка была агрессором, устроившим теракт в аэропорту. Конечно. Даже если идея принадлежала не самому Макарову, он бы не взялся за это, если бы его не стали прикрывать власти. Как удобно, что личные мотивы Шепарда совпали с экономическими интересами России. В этом тебе пришлось разбираться по отрывкам телефонных разговоров и вырезкам из новостей, потому что Владимир не считал нужным просвещать тебя.       — Что за балет?       — Жизель.       Ты в душе не чаешь, что это за балет, но удивляешься, что Макаров разбирается в этом.       — В Большом театре отвратительная постановка, слишком много пафоса, — в голосе так и слышалась неприязнь к Москве и всему, что с ней связанно. — В эрмитажном театре восхитительный зал, он строился для царских кровей, поэтому вид с каждого места отличный, зал не такой огромный, как в Мариинском театре, но в этом есть своё очарование, — ты могла поспорить, что Макаров в этот момент смотрел на тебя. Он взял спицы и отложил их в сторону.       Зал, в котором балет смотрела сама Екатерина Великая… А теперь террорист и его подруга.       — Ты так просишь прощения?       Владимир хмурит брови на твою дерзость. Ещё недавно ты рыдала в его руках от безысходности, а сейчас допускаешь столь дерзкую мысль.       — Я зову тебя на свидание.       Макаров повернул твою голову и прильнул к твоим губам в слишком резком движении. Его губы сухие и потрескавшиеся, твои на вкус как малина от бальзама, купленного в ларьке под домом. Одна промашка — ты приоткрыла губы, — и Владимир тут же проталкивает язык тебе в рот, прижимаясь ближе. Его тело нависает над твоим, ёлка снова сыпется на пол. Макаров твою уборку вообще не ценил, в отличие от твоих волос. Он недовольно рычит и приподнимает тебя, стряхивая иголки с твоей головы.       — Не нравится мне этот чулан. — Ворчит Макаров, хватая тебя на руки и унося в спальню на против, попутно ругаясь на нитки, которые запутались в ваших ногах, вечно какие-то твои мелочи мешали ему сделать всё идеально.