И пока не треснет

Мне было 14, когда мои коллежанки по штабу вышли на олимпийский лёд в Пекине. Я была маленькой и многое не понимала. Каток тогда казался чем-то больше, чем просто местом, как будто отдельная система со своими правилами, где холод пробирает не только через куртку, но и куда-то глубже, под кожу. Там всегда пахло льдом, потом, резиной чехлов и чем-то металлическим, как кровь на языке после разбитой губы. Но даже я видела эти взгляды. Видела, как Саша наблюдала за Аней и Алёной своим прожигающим и нечитаемым взглядом, и по тому, как долго он был прикован к девушкам, было понятно, что, в отличие от всех других фигуристок, которых Саша не удостаивала чем-то кроме короткого зырканья, их она уважала. И это была лишь малая часть тех чувств, что царили между тремя главными соперницами. Хотя мы все видели постоянные ссоры между Алёной и Сашей. Громкие, нецензурные, с таким напряжением, будто сейчас не слова полетят, а лезвия. Первую брань я узнала именно так, сидя в соседней раздевалке и слушая, как они зовут друг друга производными от половых органов. Рядом с ними сидела и Аня, это я тоже знала, пусть и не видела. Тихая, терпеливая. Она сидела и покорно слушала подруг. Возможно, ей даже прилетало чехлом по плечу, или какая-то из девушек зацеплялась и переключалась на неё, выливая свой гнев, и Аня бы всё вытерпела, а после успокоила их обеих, поцеловав в щёки и улыбнувшись своей идеальной улыбкой. Ане, конечно же, было больно. Наверняка было больно вечно находиться в тени других фигуристок. Но гораздо больнее было ненавидеть себя за эту боль, за то, что успех любимых не радует её так, как должен. Я пойму это, но позже, гораздо позже. Хотя ещё позже я пойму и Сашу с Алёной, поняв, какого это — когда ты приносишь боль близкому одним своим существованием. Неясно, правда, задумывались ли Саша с Алёной об этом. Надеюсь, что нет, и так слишком многое пришлось на их душу. Но нежности, своеобразной, конечно, тоже было сполна. Она не выглядела как в фильмах, без замедленных кадров, мягкого света и музыки на фоне. Здесь свет бил сверху жёсткими лампами, отражался от льда и делал лица бледными, мертвенно болезненными. Всё было резким, уставшим, иногда даже злым, но от этого таким настоящим, что отводить взгляд не хотелось, даже если становилось неловко, будто подсматриваешь. Я видела, как Саша, проходя мимо, якобы случайно толкала Аню плечом, не сильно, но достаточно, чтобы та пошатнулась. И сразу же, не глядя, кидала тихое: «Смотри под ноги». И шла дальше, будто ничего не произошло. Но Аня всегда поднимала взгляд ей вслед. Не обиженно, а как-то нечитаемо. Как будто видела между строк, только вот что — я не понимала. И, честно, не уверена, что она сама всегда понимала. Алёна, наоборот, не умела молчать. Если злилась — это слышали все, даже те, кто делал вид, что не слушает. Если радовалась — тоже. У неё всё было на поверхности, без фильтров. Она могла орать на Сашу так, что тренеры, наученные опытом, лишь закрывали двери, оставляя их вариться в этом, а потом через полчаса уже сидеть рядом с ней, закинув ноги на лавку, и тянуть из её бутылки воду, игнорируя возмущённое: «Это вообще-то моя». — Ну и что, — фыркала она. — Ты не помрёшь. И Саша не отбирала. Просто смотрела в ответ так, что любой другой уже бы отступил. Но Алёна не отступала никогда. Аня между ними была как тонкая нитка, на которой всё держится. Не потому что слабая — наоборот, ей единственной в этой компании хватало силы промолчать. Просто она умела выдерживать. Умела не отвечать, когда хотелось. Умела сглаживать углы, даже если сама об них резалась. Иногда я ловила моменты, которые будто не предназначались для чужих глаз. Как Саша, уже после тренировки, молча садилась на колени перед Аней и помогала ей расшнуровать коньки, пальцы у неё двигались быстро, рвано, но аккуратно. Как Алёна, проходя мимо, быстро, почти незаметно, поправляет выбившуюся прядь у Саши и тут же отдёргивает руку, будто обожглась, будто сама испугалась этого жеста. Как Аня кладёт ладонь на спину Алёны, когда та в очередной раз психует, и не убирает, пока та не перестаёт дёргаться, пока напряжение не уходит из плеч. Это не были объятия или поцелуи. Не были признания. Здесь вообще мало что проговаривалось вслух. Это были какие-то короткие, рваные жесты, которые исчезали быстрее, чем их можно было осознать. Но они были. Я тогда не знала слова «зависимость», не знала, как выглядит привязанность, замешанная на конкуренции и боли. Мне казалось, что они просто странно дружат. Громко, грязно, через крики и слёзы. Как будто иначе не умеют и даже не пытаются. Сейчас я понимаю, это было больше. Гораздо больше, чем дружба. Это была связь, в которой невозможно дышать свободно, но без которой ещё хуже. На льду они были соперницами. В раздевалке же чем-то вроде семьи. И ни там, ни там им не становилось легче. Просто менялись правила игры, а напряжение оставалось тем же. Наверное, сложись всё иначе, они могли быть счастливы, но Олимпиада ненавидит любовь. Я убедилась в этом сама, пусть и позднее. Там не остаётся места для «мы», там всегда только «я против тебя», даже если вслух этого никто не говорит. Однако, что бы ни происходило, а происходило многое, они всегда возвращались друг к другу. Я долго не понимала, почему. Почему после всего, после слов, которые нельзя взять обратно, после взглядов, от которых внутри всё скручивает, они всё равно садились рядом. Почему Алёна всё равно тянулась к Саше, как бы ни злилась. Почему Саша, стиснув зубы, всё равно слушала её, даже если делала вид, что ей плевать. Сейчас понимаю. Потому что никто другой не понимал. Никто другой не знал, какого это — просыпаться с мыслью, что ты должна быть лучшей, иначе тебя просто… сотрут. Как это — ненавидеть своё тело за слабость и в то же время зависеть от него, подчиняться ему, слушать каждый сигнал. Как это — видеть в другом человеке всё, чем ты могла бы стать, и всё, что у тебя могут отнять в любую секунду. Они смотрели друг на друга и видели не соперника. Они видели отражение. Аня была другой. Она не горела — она тлела. Долго, ровно, незаметно. И от этого её огонь был даже страшнее. Он не вспыхивал и не гас, он просто был. Она не рвалась вперёд, не кричала о себе. Она просто делала. День за днём. Спокойно. Упрямо. Без истерик. Как будто у неё внутри стоял какой-то механизм, который нельзя остановить. И именно это сводило их с ума сильнее всего. Потому что с ней нельзя было воевать по-настоящему. Она не отвечала так, как ждали. Не ломалась там, где должны были. Не отталкивала, даже когда её задевали. Это было как бить по воде — вроде удар есть, а толку никакого. Только брызги и ощущение, что ты выглядишь глупо. И всё же… Иногда она ломалась. Я видела это всего пару раз, но этого хватило, чтобы понять — внутри у неё всё не так спокойно, как кажется. Один раз, поздно вечером, когда каток уже почти опустел. Свет был тусклый, лёд серый, как грязный снег, исполосованный следами коньков, как будто его уже изнасиловали за день и оставили доживать ночь. Воздух стоял холодный и тяжёлый, и даже звук шагов глох, будто его специально приглушали. Она сидела на скамейке, согнувшись, и тихо, почти беззвучно плакала. Не красиво, не киношно. Слёзы, сопли, сбитое дыхание, всё вперемешку, без попытки это скрыть, потому что сил уже не было. И никто этого не видел. Кроме Саши. Она подошла не сразу. Постояла, как будто решая, уйти или остаться, как будто в голове перебирала варианты, ни один из которых не казался правильным. Потом всё-таки села рядом. Неловко, будто не знала, что вообще делать. — Чё ты… — пробурчала она, слишком тихо для себя обычной. Аня не ответила. Саша тоже замолчала. Она взяла руки, сцепленные в крепкий замок, в свои и легонько расцепила их, вплетая горячие пальцы в холодные. Не обняла, не сказала ничего правильного, не попыталась утешить словами, потому что, видимо, сама не верила, что слова здесь что-то решают. Просто сидела рядом, пока Аня не успокоилась. Пока дыхание не выровнялось. Пока руки не перестали дрожать. И когда та наконец подняла голову, Саша отвернулась первой. — Пошли, — сказала она, как будто ничего не было. Аня кивнула, и они пошли. Как будто ничего не произошло. На льду ещё оставались следы чужих лезвий, свет бил в глаза, и всё снова становилось обычным, но лишь до следующего раза, до следующего срыва, до следующего вечера, который никто не должен был увидеть. Но после этого Алёна стала злиться сильнее. Я не сразу связала это. Тогда казалось что это просто очередной виток их бесконечной войны, ещё один круг, где всё повторяется по тем же рельсам. Но сейчас… сейчас я думаю, что она чувствовала это. Чувствовала, что что-то происходит без неё. Что какая-то нитка натягивается, ускользает из рук, становится тоньше, чуть чуть и невидимой. Тогда она тянула сильнее. Громче кричала. Больнее задевала. Чаще смеялась не в тему, этим резким, почти истеричным смехом, который не про радость, а про попытку заглушить всё остальное. Будто пыталась вернуть контроль, который никогда ей не принадлежал. А контроль вообще никому из них не принадлежал. Он был где-то выше, в расписаниях, в оценках, в чужих глазах, в ожиданиях, которые липнут к тебе, как мокрая одежда, и ты уже не понимаешь, где ты, а где это всё. Наверное, Алёна всё же допустила грубую ошибку, посчитав, что она может починить это под себя, подогнать под удобную форму, удержать. Ибо обернулось это тем, что в середине олимпийского сезона она сломала ногу. Так вышло, что из штаба Тутберидзе она тоже вылетела, и больше я её не видела. То есть видела на каких-то общих мероприятиях, в коридорах, где все притворялись что ничего не произошло, но не более. Я не знала, виделась ли она так же часто с Аней и Сашей. Конечно, они всё ещё могли общаться вне тренировок, могли писать друг другу, могли пересекаться где-то, но обида наверняка ядом расползалась по груди девушки, не давая ей принять происходящее. Это не та боль, которая кричит. Это та, что сидит внутри и медленно разъедает, пока ты улыбаешься на камеру. Я это знала. Спустя годы я ровно так же лишилась самого дорогого в своей жизни. Говоря по правде, сравнение неверное, неравное. Мне эта Олимпиада не нужна была. Я не хотела нести этот груз, не просила его. Всё, чего я хотела, — это увидеть заветную медаль на шее девушки, что так нравилась мне. Я бы отдала всё, но она так и не смогла простить меня. Вот и Алёна не смогла. Как же ей больно было смотреть за всем этим с экрана холодного телевизора, а не вживую, не из-за кулис, не стоя рядом. Пусть она и рассказывала всем, что не смотрела — я знала, что смотрела. Хотя бы на столь полюбившиеся руки и улыбки она точно смотрела. На то, как они двигаются, как держатся, как дышат. Так же больно было смотреть моей Соне. Наверное, так же больно, как и мне осознавать реальность происходящего, когда уже ничего нельзя изменить. Я не хочу думать, что было на Олимпиаде. Не хочу. Но возвращаюсь к этому раз за разом, как к больному месту, которое всё равно трогаешь, чтобы убедиться, что оно всё ещё болит. Я не хочу думать, как больно было Ане с Сашей узнать, что они не прошли в командный турнир через новостные паблики, через чужие формулировки, через сухие заголовки. Возможно, это был один из редких вечеров, когда Саша позволяла Ане себя обнять, пока лежала калачиком около неё, уткнувшись куда-то в плечо, в ткань, в тепло. Аня опять вынуждена быть сильнее, хотя и с её ресниц текли беззвучные слёзы, которые она даже не пыталась вытереть. Всё так сложилось… против них. Травма Алёны, непрохождение в командный турнир, допинг Камилы. Всё, абсолютно всё подвело их к той точке, когда они, два самых близких человека, были единственными преградами друг для друга перед самым главным призом. Хотя, может, если бы они не гнались за этим призом, то нашли бы гораздо большее? Что-то, чего Саша в своё время не увидела из-за желания быть великой. Что-то, чего не увидела Соня. Что-то, что не измеряется баллами и не вешается на шею. И по итогу ничего хорошего не вышло. Саша сгорела своим ярким, ярким пламенем прямо на олимпийском льду, так и не сохранив его до конца. Это было красиво и страшно одновременно — как смотреть на пожар, понимая, что он уничтожает всё. Аня дотлела там же, превратившись в холодную машину по исполнению своей работы, в идеально настроенный механизм. И победа её была безвкусной, как оттаявший лёд, в котором уже нет ни хруста, ни свежести. Зато проигрыш Саши был ярким и запоминающимся. Его обсуждали, пересматривали, пережёвывали снова и снова, как будто в этом было больше жизни, чем в самой победе. Я хочу верить, что у них всё хорошо. Что они обнялись, поцеловались, что поняли, что эта медаль ничего не значит. Что смогли простить друг друга. Но с годами надежда быстро увяла. С годами, когда мне самой пришлось пройти через это, боль стала чем-то вроде старой привычки, от которой трудно избавиться, но которая уже не приносит эмоций или отрицания. Меня никто не обнял и не поцеловал. Никто не простил, хотя прощать должна я. А я была готова простить что угодно, лишь бы всё вернуть, но шанса мне не дали. В какой-то момент просто закрывается дверь, и ты остаёшься по эту сторону, с мыслями, которые уже никому не нужны. Мне было 18, когда я вышла на олимпийский лёд в Милане. Разбитая, смешанная с дерьмом и кровью, в красном платье, как маленькое триггерное пятно, слишком яркое для белого льда. Всё вокруг было стерильным, чуть ли не больничным, и от этого ещё более чужим. Все прицелы были направлены на меня — камеры, взгляды, ожидания. Вся надежда и ненависть. Надежды, конечно, больше, но ненависть, пусть и лишь в одном сердце, да царила. И этого было достаточно, чтобы заставить моё тело обливаться кровью, не метафорически, а физически, с тяжестью в груди и сбитым дыханием. Олимпиада 26-го года отличалась от прошлой. Как минимум соперницами. Алиса Лью и её хвалёное отношение к спорту. Она была полна счастья и любви. Полна смелости и отваги. И это не выглядело фальшиво или наигранно, это было слишком живым для этого места. Этой любви и отваги, на удивление, хватало ещё на двоих людей. Эмбер и Изабо отношение подруги к соревнованиям не разделяли. Я это видела. Видела слёзы и непринятие после прокатов, видела, как они отводят взгляд, как сжимают губы, как пытаются не развалиться прямо здесь, под светом ламп. Однако ещё я видела лучезарную улыбку Алисы и то, как её пальцы скользили по их спинам, легонько притягивая к себе. В этом не было давления, не было попытки исправить или спасти. Просто контакт, просто тепло. Алиса не была как Аня — она не сглаживала и не терпела. Она лишь искренне раздавала своё счастье близким. Она не собирала их по кускам, не пыталась удержать, не тащила на себе, она просто стояла рядом и светила. И этого, как оказалось, иногда было достаточно. Эмбер не умела принимать это спокойно. В её движениях всегда было что-то резкое, как будто каждое касание это попытка убедиться, что всё настоящее, что её не обманывают, что это не развалится в следующую секунду. Она могла оттолкнуть, а через мгновение сама же тянуться обратно, цепляясь пальцами за рукав, за ладонь, за воздух между ними, как будто даже пустота могла дать опору, если ухватиться достаточно сильно. В ней не было пауз — только рывки, только резкие переходы из одного состояния в другое, как если бы внутри постоянно переключали тумблер, не спрашивая разрешения. Изабо… Изабо наверное была ближе к Ане. Такая же тихая снаружи. Собранная, аккуратная, чуть ли не прозрачная на фоне остальных. Но внутри не тление, нет. Там была трещина. Глубокая, холодная, уходящая куда-то дальше, чем можно было дотянуться. И иногда казалось, что она просто держится, из последних сил, чтобы не развалиться прямо здесь, на льду, под светом прожекторов, где всё очень хорошо видно, где любая слабость сразу становится частью чужого зрелища. Она стояла ровно, двигалась правильно, делала всё как надо, но в этом «как надо» чувствовалось напряжение, как будто любая ошибка может стать последней. Это вовсе не так, на самом деле, но мы же все верили в это. И Алиса знала это. Я видела, как она после прокатов девочек не спрашивает «как ты», не говорит «всё хорошо». Слова здесь вообще никому не сдались, они либо звучат фальшиво, либо опаздывают. Она просто подходит, прижимает к себе, утыкается подбородком в макушку и держит. Долго. Не торопясь, не оглядываясь. Пока человек в её руках не перестаёт быть куском напряжения, сжатым до предела, и снова становится живым. Пока дыхание не выравнивается, пока плечи не опускаются, пока руки не перестают дрожать. Я смотрела на них и завидовала. Не так, как раньше. Не этой болезненной, липкой завистью, от которой хочется отвернуться и не видеть, как будто чужое счастье это личное оскорбление. Нет. То есть да. И это тоже. Я так и не смогла стать сильнее что бы избавится от этого. Но по большей части это была тихая, усталая зависть человека, который уже знает, чем всё может закончиться, и потому не обманывает себя. Потому что я тоже когда-то стояла так. Рядом. Думала, что этого достаточно. Думала, что если я буду рядом, если буду держать, если буду терпеть, всё не развалится. Что само присутствие что-то чинит, склеивает, удерживает от падения. Как же смешно. Я смотрю на Алису и вижу, какой могла бы быть. Лёгкой. Свободной. Не привязанной к этому проклятому «надо», которое висит над тобой с утра до ночи, врезается в кости, врастает в движения. Я смотрю на Эмбер и вижу себя. Вся эта злость, вся эта рваность, попытка ухватить хоть что-то, пока не отобрали, пока снова не осталась с пустыми руками. Я смотрю на Изабо и… отворачиваюсь. Потому что это слишком. Потому что в ней — тот самый край, к которому я однажды подошла слишком близко. Тот момент, когда уже не важно, выиграешь ты или проиграешь, потому что внутри всё уже треснуло, и ты просто держишь форму, чтобы никто не заметил. Только вот у Изабо есть те кто удержат ее и скорее всего вытащат на сушу рано или поздно. Изабо не одна. В отличии от меня. Злость закипает во мне ярким пламенем. Она не просто поднимается, она дерёт изнутри, как если бы под кожей внезапно начали расти острые, горячие осколки, раздвигая плоть изнутри, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть нормально. Злость, зависть, обида — всё вперемешку, без разбора, как грязный снег под коньками. Этот снег уже не скрипит, он липнет, вязнет, тормозит, цепляется за лезвия, и ты чувствуешь, как каждое движение становится тяжелее, будто тебя тянут назад, в одно и то же место, снова и снова. Так бесит, бесит. Бесит так, что хочется сжать зубы до хруста, до трещин, до крови на деснах, лишь бы не заорать прямо здесь, на льду, под светом этих прожекторов, под этими взглядами, которые сканируют, оценивают, выносят приговор. Бесит до дрожи в руках, пальцы сами сжимаются в кулаки, и ногти впиваются в ладони, оставляя полумесяцы, единственное, что сейчас реально, что можно почувствовать, чтобы не помереть к херам собачьим. Бесит, что ты можешь не рвать на себе кожу заживо, не стирать ноги в кровь, не выхаркивать из себя дыхание после каждого проката и всё равно быть победителем. Да хер с ним, победителем — быть любимым. Просто любимым. Чтобы на тебя смотрели не как на функцию, не как на инструмент, не как на временную ставку, а как на человека. Чтобы в тебе видели не результат, а тебя. А во мне всё наоборот. Всё через боль, через сжатые до белых пятен пальцы. Через постоянное ощущение, что если ты сейчас хоть на секунду расслабишься тебя сожрут. Не образно. Реально. Разорвут на части взглядами, оценками, шёпотом за спиной, сухими комментариями, в которых нет ни одного слова про тебя настоящую. Бесит. Бесит, что идёт уже четвёртое поколение, и нихера не меняется. Те же лица, те же сценарии, те же натянутые улыбки на пьедестале и те же слёзы в подтрибунках, которые никто не показывает. Те же девочки, которые учатся глотать боль раньше, чем учатся жить. Те же разговоры шёпотом, те же «потерпи», те же «так надо», те же «ещё чуть-чуть». Я тоже хочу быть счастливой. Я тоже хочу быть любимой. Хочу, чтобы ко мне тянулись не потому что я удобная или нужная, а потому что я — это я. Чтобы меня выбирали не по баллам, не по протоколам, не по тому, сколько я могу выдержать, а просто выбирали. Я хочу быть счастливой. Но не в этом штабе. Не в этой стране. Не в этой жизни.