Strawberry Fields Forever

Уилл смотрит на Майка, и впервые в своей жизни мир кажется тихим. Каждый нерв в его теле кричит имя Майка, каждая часть его души — сломанные части, скрытые части, те части, которые он считал недостойными любви — полностью принадлежат ему. Всё, о чём может думать Уилл, — это то, как он счастлив. Это ошеломляющее, сияющее тепло, которое начинается в центре его груди и разливается наружу, пока ему не начинает казаться, будто он светится. У него возникает головокружительное ощущение, будто он наконец достиг места назначения, к которому шёл всю свою жизнь. Будто он ждал этого. Будто он ждал годы, чтобы Майк посмотрел на него с этой особенной, отчаянной преданностью, чтобы руки Майка заявили на него права так, будто он — единственное, что имеет значение во всей вселенной. Это похоже на судьбу. Это похоже на услышанную молитву. — Я люблю тебя, — шепчет Майк. Эти слова проходят через Уилла, как физический импульс, заставляя его выгнуться навстречу теплу Майка. Уилл закрывает глаза, готовый отпустить себя, готовый раствориться в свете. Но затем свет даёт сбой. Сначала приходит ощущение — обжигающий сухой жар, пробивающийся через стекло окна, и постоянный низкий гул измотанного двигателя. Это неуместно, невозможно в прохладном ночном воздухе лофта. Уилл пытается моргнуть, прогнать это, но когда Майк входит глубже, перед закрытыми веками Уилла вспыхивает резкий образ. Он не в кровати. Он в фургоне. Воздух густой от запаха старой ткани, пустынной пыли и зачерствевшей пиццы. За окном — выжженная солнцем пустыня, размытая бежевым пятном. Уилл смотрит на небо, и его дыхание сбивается от знакомой, пустой боли. Облаков нет. Ни единой белой полоски, которая могла бы разорвать давящее, ослепительно-синее небо. Огромная пустота, не дающая укрытия, не дающая убежища его секретам. Уилл чувствует, как его сердце разбивается — не от удовольствия, а от пустой, мучительной скорби. Он держит картину. Картину для Майка. «Она так потерялась без тебя… потому что она другая», — слышит Уилл собственный голос. Но он моложе. Дрожащий от лжи, которая разрывает его изнутри. Воспоминание накатывает, как жестокая приливная волна, смывая настоящее. Он видит лицо Майка. Но Майк смотрит не на него. Он смотрит на неё. Эл. Имя ударяет Уилла, как физический удар в живот. Его сестра. Его сестра с коротко остриженными волосами, с силами, и с тем, как Майк когда-то держал её за руку. Он помнит, как они смотрели друг на друга на Снежном балу. Он помнит, как Майк звонил ей каждый день целый год, пока Уилл пытался собрать себя по кусочкам. Внезапно тепло тела Майка рядом с ним ощущается как нарушение. Пальцы в его волосах — как оковы. Каждое место, где их тела соединены, начинает гореть болезненным ощущением неправильности. Майк говорит, что любит его, но в голове Уилла эти слова уже принадлежат кому-то другому. Они принадлежат девушке, которая является семьёй Уилла во всём, кроме крови. Экстаз исчезает. Его заменяет холодное, острое отвращение, от которого у Уилла скручивает живот. Зеркало разбивается. Глаза Уилла резко распахиваются, и он больше не видит своего барабанщика. Он видит призрака. Он видит мальчика, который любил его сестру, пока Уилл умирал внутри. — О БОЖЕ, — выдыхает Уилл, и воздух вырывается из его лёгких испуганным рывком. Дело не в том, что кажется, будто Уилл ждал любви Майка годы. Он и правда ждал её годы. Лофт вдруг кажется ловушкой. Лицо Майка, так близко, так полно любви, — слишком. Это удушает. Это пугает. — Уилл? Уилл, что случилось? — спрашивает Майк. Но его голос приглушён, утопает в металлическом грохоте стен фургона под жарким солнцем пустыни. Тело Уилла становится жёстким. Его мышцы сжимаются в защитном рефлексе, который он не использовал годами. Его охватывает отчаянная, первобытная потребность в расстоянии, в пространстве, в воздухе. Он должен уйти. Он бьёт ладонями в грудь Майка, отталкивая его изо всех сил. — Слезь с меня! — кричит Уилл, его голос рваный от паники, почти безумной. — Слезь с меня, Майк! СЕЙЧАС! Он отползает к краю кровати, его кожа будто ползёт, пока он смотрит в пустоту, где всё ещё мерцают фургон, картина и лицо его сестры, как сломанная плёнка. У него есть всё, о чём он когда-либо мечтал. И это самое ужасное чувство, которое он когда-либо испытывал. Дыхание Уилла сбивается, превращаясь в короткие, поверхностные вдохи. Ему нужно ущипнуть кожу на руке, сильно, чтобы почувствовать боль и вернуть хоть немного контроля. Ему нужно вернуть свою душу в тело из того ужасного, выжженного солнцем места, куда она ускользнула. Жар пустыни всё ещё цепляется за его лёгкие — фантомное ощущение, от которого прохладный воздух лофта кажется ложью. Всё возвращается кусками. Осколками. Как зеркало, разбитое много лет назад и только сейчас собираемое в темноте. Как он мог забыть свою собственную сестру? Как он мог прожить годы в этой аккуратно устроенной, пустой тишине? Он хватает одеяло — грубая ткань насмешливо касается его чувствительной кожи — пытаясь прикрыть своё обнажённое тело от Майка. Майк выглядит так, будто его сбил грузовик. Нет — чёртов самолёт. Его лицо — маска абсолютного, непонимающего ужаса. Помнит ли Майк? Знает ли он имена, которые сейчас кричат в голове Уилла? Всё слишком. Комната пахнет сексом. Их сексом. Одеяла недостаточно, чтобы скрыть гору стыда Уилла, его вину, боль тысячи подавленных воспоминаний. Ничего не достаточно. И никогда не будет. Он заставляет себя подняться с кровати. Его ноги дрожат так сильно, что он почти падает. Его голова кружится — карусель образов: подвал, поле, карьер, девушка с кровью под носом. Что вообще случилось с его жизнью? Он вспоминает Эл. Свою сестру. Девушку, которая была его зеркалом, его близнецом во всём, что имело значение. Единственного человека в мире, который значил для него больше, чем Майк. Единственного человека, которого он никогда не мог ненавидеть за то, что она получила любовь, которую хотел он. Где она? Сможет ли она когда-нибудь простить его за то, что он потерял её в тумане собственного разума? Сможет ли он сам? Лофт, который час назад казался убежищем, теперь — клетка. Это ошибка. Это рука на его горле, выдавливающая из него жизнь. Он лихорадочно ищет свою одежду, его пальцы путаются в пуговицах. Он даже не знает, что именно надевает — ему просто нужна какая-то преграда между собой и миром. — Уилл, поговори со мной, пожалуйста— Голос Майка слышится приглушённо, словно через толстое стекло. Уиллу нечего сказать. Он должен выйти из этой комнаты, прежде чем его сердце остановится. Майк спотыкаясь спускается за ним по лестнице, натягивая бельё, его лицо разрушено смесью боли и непонимания. — Уилл, пожалуйста! Что бы это ни было, прости! Не уходи так, пожалуйста, пожалуйста! Мольбы Майка — постоянный, мучительный гул. Уилл их игнорирует. Всё его внимание приковано к двери. Проходя мимо зеркала у входа, он случайно ловит своё отражение и замирает. На мгновение он не может вспомнить, кто тот человек, который смотрит на него. Он мальчик из фургона? С тем каре и картиной? Он брат, который защищал Эл? Он лучший друг Майка? Или он этот человек — тот, кто позволил своим волосам вырасти, тот, кто годами игнорировал зияющую дыру в своей груди? Он… любовь Майка? Всё, что он может ясно увидеть — это размазанный макияж. Чёрная краска размазана по его лицу, как боевой грим или траурный саван, беспорядочное напоминание о ночи, которая должна была быть идеальной, а превратилась в кошмар. Он захлопывает дверь — звук разносится по коридору, как выстрел. Он даже не ждёт лифта. Он бежит по лестнице, его ноги грохочут по бетону, движимые страхом, что если он снова посмотрит на Майка, то забудет всё — что это снова затянет его обратно в красивую, лживую фантазию. Он выбегает из здания, и ночной холод бьёт его в живот, как физический удар. А может, это просто воспоминания. Он спотыкается у ближайшего куста и его рвёт, пока желудок не становится таким же пустым, как его сердце. Он не идёт. Он бежит. Его тело болит — ноги напряжены, бёдра ноют от близости, которую они только что разделили — но он всё равно бежит. Он бежит, потому что если остановится, годы, которые он потерял, настигнут его и раздавят. К тому времени, как он добирается домой, пригородная тишина района кажется насмешкой. Свет выключен. Джонатан ушёл — уехал в Нью-Йорк. Джонатан. Он встречается с Нэнси? Джонатан помнит? Кто-нибудь помнит? Он открывает дверь и врывается в дом. Дом его матери. Его убежище. Ему всё равно. Он начинает открывать каждый ящик, каждый шкаф, его движения отчаянные и разрушительные. Он превращается в вихрь отчаяния, хлопая дверцами и бросая всё на пол. Почему нет фотографий? Ни картин из прошлого? Ни школьных альбомов? Где доказательства их жизни в Индиане? Где доказательство того, что он существовал до Калифорнии? Уилл — человек порядка, аккуратных линий и осторожных мазков, но сейчас он — сила хаоса. Он срывает фотографии со стен, его ногти скребут штукатурку. Он перелистывает каждый семейный альбом, его дыхание рвётся в рыданиях, и он бросает их на пол, когда там оказываются только недавние, выжженные солнцем годы. В какой-то момент Джойс просыпается. Она стоит в коридоре, её глаза широко раскрыты от ужаса. Он знает, что выглядит безумным. Он знает, что выглядит как призрак, который наконец понял, что он мёртв. — Уилл, милый, что случилось? — кричит она, её голос дрожит. Она пытается схватить его за руки, удержать, но он неудержим. Он врывается в свою комнату и начинает разрушать её. Он срывает рисунки со стола, стягивает простыни с кровати. Почему ничего нет из прошлого? Где его старая одежда? Где его прежний он сам? В конце концов он падает на пол посреди разрушенной комнаты, его грудь тяжело вздымается. Весь дом превращён в хаос бумаги и ткани. И ещё одно воспоминание вспыхивает в голове — неожиданно и жестоко. Он сам. Младше. Стоит под дождём. В руке бейсбольная бита. Он разрушает деревянную крепость в лесу. Castle Byers. Он помнит ту первобытную, уродливую удовлетворённость от разрушения вещей, которые он любил, потому что боль от их сохранения была слишком невыносимой. Он помнит, как плакал — безумно, как сейчас. Он помнит ту же разрушающую вину за то, что любит мальчика, которого не имеет права любить. Он смотрит на картины, разбросанные по полу. Они повсюду. И на каждой — тот самый безликий силуэт. Тени. Пустота. Отсутствующая часть, которая преследовала каждый его мазок. Он думал, что нарисовав Майка в кафе, наконец заменил эти тени. Он думал, что безликий человек был призраком, которого он изгнал цветом и светом. Но теперь, глядя на разгром своей комнаты, он понимает правду. Тень была не незнакомцем. Это всегда была память о любви, настолько огромной, что она оставила дыру в груди Уилла, которую ничто больше не могло заполнить. Рисуя Майка, он не заменил безликую картину. Он завершил её. ___________________________________ Уилл остаётся сидеть на полу, среди разрушенной комнаты. Вокруг него — незаконченные картины. Его собственные творения, которые теперь выглядят как обвинения. Каждый мазок — осколок жизни, которую ему не позволили помнить. Он чувствует руки на своей спине. Они маленькие, тёплые, дрожащие. Он всё ещё ускользает — его разум словно треснувшая линза, которая скользит между беспорядком на полу его спальни и тёмной, удушающей пустотой. Он диссоциирует. Звуки дома исчезают в мокром, ритмичном пульсе. Пока резкий вдох не возвращает его обратно. Воспоминания приходят слишком быстро. Это не просто образы. Это ощущения. Запах гниения. Ощущение чего-то скользкого, сползающего по его горлу. Абсолютная, душераздирающая изоляция места, где солнце никогда не восходит. — Уилл, милый, ты можешь поговорить со мной. Я здесь, просто поговори со мной, — говорит его мать. Её голос — спасательная нить, хотя звучит так, будто проходит через мили статического шума. Он думает, что она обнимает его. Её руки — отчаянный круг защиты. Но его тело кажется онемевшим, чужим. Внезапно он вспоминает её голос. Не из соседней комнаты. А через саму ткань вселенной. Он вспоминает стену из мигающих рождественских огней. Он вспоминает отчаянное, истеричное: «Я здесь!» — крикнутое в телефон, который не должен был работать. Как он мог забыть это? Он не может дышать. Его лёгкие сжимаются, будто воздух Калифорнии слишком тонкий, чтобы поддерживать его. Он лезет в карман — рефлекторно, отчаянно — чтобы найти свою резинку. Единственную вещь, которая возвращает его в тело. Но пальцы не находят знакомой резинки. Они нащупывают ткань, которую он узнаёт с шоком. Это не его штаны. Это штаны Майка. Те самые джинсы, которые только что лежали на полу в лофте. Ткань всё ещё пахнет кожей Майка и теплом их близости. Осознание бьёт его, как удар. Это ощущается как нарушение. Опасное столкновение двух миров, которые никогда не должны были соприкоснуться. Уилл резко вскакивает. Он начинает срывать их с себя, путаясь в пуговицах, даже несмотря на то, что мать всё ещё в комнате. Он должен снять их. Он должен убрать запах Майка Уилера, прежде чем задохнётся от него. Ему снова становится плохо. Он бросается в ванную. Колени глухо ударяются о линолеум. Но ничего не выходит. Его желудок пуст. Внутри остались только призраки. Он видит на полу пачку своих резинок. Они рассыпались, как и всё остальное в его жизни. Он хватает новую. Руки дрожат. Он надевает её на запястье. Щёлк. Резинка бьёт по коже. Это единственное, что кажется настоящим. Щёлк. Он делает это снова. И снова. Ритмичный, болезненный ритуал возвращения в реальность. Медленно Джойс садится рядом с ним на полу ванной. Она сидит на куче разбросанных фотографий — все они из последних пяти лет. Все они показывают «идеальную» жизнь в Калифорнии, которая теперь выглядит как поставленный спектакль. Она держит его с силой, которая не соответствует её хрупкому телу. Она — сила природы. Щит против тьмы, которая пытается снова утянуть его вниз. Постепенно мир начинает проясняться. Размытость в его зрении исчезает. Звуки ночи возвращаются. Он снова чувствует кожу на своих костях. Он снова становится собой. Он смотрит на мать. Она выглядит испуганной. Это повторяющийся мотив этой ночи — все смотрят на него так, будто он бомба, которая наконец взорвалась. — Мам… ты помнишь что-нибудь из жизни до Калифорнии? — спрашивает Уилл. Его голос едва слышен. — Конечно, помню, милый. Что ты имеешь в виду? — спрашивает она. Её глаза широко раскрыты. Но в её взгляде есть что-то ещё. Колебание. Тень того же тумана, который захватил его. — Где мы жили до Калифорнии? — спрашивает он. — Индианаполис, — отвечает она. Слово падает между ними. Оно звучит как заученная реплика. Как заглушка вместо слишком тяжёлой правды. В её голосе нет уверенности. Это вопрос, замаскированный под ответ. — Ты жила с папой в Индианаполисе до того, как у тебя появились мы, мам, — говорит Уилл. Его разум вдруг становится холодно ясным. Лицо Джойс бледнеет. Она выглядит ещё более растерянной. — Наверное, всё просто… размыто, милый. Это было… давно. Всё изменилось так быстро. Уилл не находит в себе сил давить на неё. Он не может объяснить ей этот туман. Сказать, что их жизни не стали размытыми. Их просто стерли. Ему нужен момент. Нужно остановить дрожь, которая идёт из самых костей. Он всегда любил очень горячий душ. Он помнит, как Джонатан жаловался на пар, выходящий из-под двери. Если вода не обжигала — значит она была недостаточно горячей. Он никогда не понимал, почему боль от жара его успокаивает. Теперь он понимает. Ему нравится холод. Уилл заходит в душ, даже не дожидаясь, пока вода нагреется. Он поворачивает ручку до конца. Дальше безопасной отметки. Пока струи не превращаются в обжигающий, наказывающий поток. Когда вода обжигает его кожу, окрашивая её в ярко-красный цвет, паника в его груди наконец начинает стихать. Когда он выходит из душа, его мать уже заснула на диване. Наверное, её просто сломил его срыв. Дом выглядит так, будто по нему прошёлся торнадо. Будто землетрясение произошло прямо здесь, в центре дома. Он не может находиться в этом беспорядке. Но он не может и привести его в порядок. Не тогда, когда в его голове всё ещё полный хаос. Почему он ничего не мог вспомнить? Он решает выйти и посидеть в их маленьком, пустом дворе. Когда он уже собирается сесть на ступени перед домом, он замечает свет фар. Он знает эту машину. Это машина Майка. Теперь, когда его мысли немного прояснились, ему становится ужасно стыдно за то, что он так оставил Майка — без объяснений, позволив ему думать, что он сделал что-то ужасное. Но они действительно делали что-то ужасное, даже если сами этого не понимали. Майк тоже ничего не помнит? Уилл решает подойти к машине, хотя каждая кость в его теле кричит, чтобы он просто лёг и позволил миру закончиться. Он истощён, выжат до последней капли, в нём остались только отголоски собственного страха, и он не уверен, что переживёт ещё один запутанный разговор. Но даже сейчас, сквозь туман предательства и статического шума в голове, благополучие Майка остаётся для него самым важным. Это гравитация, от которой он не может сбежать. Когда он подходит к машине, он видит Майка, и его сердце ломается ещё сильнее. Майк свернулся на водительском сиденье, его длинные руки и ноги переплелись, будто он пытается исчезнуть в обивке. Его руки закрывают лицо, колени прижаты к груди, из-за чего он кажется невероятно маленьким и хрупким на фоне тёмного металла машины. Он выглядит как развалина того мальчика, который всего несколько часов назад смеялся в поле. Уилл задаётся вопросом, как долго Майк сидит здесь, в удушающей ночной тишине, ожидая, что призрак вернётся. Майк, должно быть, слышит хруст гравия под ногами Уилла, потому что резко поднимает голову — резким, паническим движением. Его глаза широко раскрываются, когда он видит Уилла, и на мгновение они выглядят как глаза тонущего человека. Он резко выпрямляется, почти ударяясь головой о крышу машины, и выскакивает наружу с отчаянной, почти безумной энергией. Он выглядит ужасно. Чёрный макияж всё ещё размазан по лицу, растёкся тёмными пятнами, похожими на синяки вокруг его опухших глаз. Уилл чувствует новый болезненный укол вины за то, что оставил его таким — за то, что сбежал из лофта, будто Майк был монстром, а не жертвой. Щёки Майка покрыты пятнами ярко-красного цвета, а его руки дрожат так сильно, что он едва может держаться за дверь машины. Когда Майк выходит в слабый свет уличного фонаря, Уилл замечает полумесяцы на его ладонях — злые красные следы там, где он вонзил ногти в собственную кожу, чтобы не развалиться на части. Выйдя из машины, Майк сразу делает шаг к Уиллу. Это инстинкт. Магнитное притяжение. Ещё пару часов назад они были так близки, так интимны, что расстояние между ними сейчас кажется неправильным. Но для Уилла эта близость — угроза. Каждый шаг Майка вперёд ощущается как кража. Как прикосновение, которое принадлежит девушке, которую Уилл наконец вспомнил, что любит. Он не может этого допустить. Он не может позволить себе снова утонуть в этом тепле. Уилл отступает. Резкое, защитное движение, которое разрезает воздух между ними, как лезвие. Майк выглядит ещё более испуганным от этого жеста. Его глаза наполняются болезнью, которую невозможно понять. Его плечи опускаются, когда он осознаёт, что мальчик, который отдал себя ему в лофте, теперь стал незнакомцем, охраняющим границу, которую Майку нельзя пересекать. — Что случилось, Уилл? Пожалуйста, не уходи. Мне нужно… мне нужно, чтобы ты поговорил со мной. Прости, если я… если мы сделали что-то, чего ты не хотел. Прости. Просто… просто поговори со мной, — говорит Майк. Его голос ломается на тысячу осколков. Это звук, который ломает сердце Уилла ещё сильнее — высокий, отчаянный крик, который дрожит в холодном ночном воздухе. — Это прозвучит безумно, Майк, — говорит Уилл. Его голос кажется далёким, будто доносится со дна колодца. Даже если всё это невозможно и ужасно, даже если мир кажется перевёрнутым, он знает, что может доверить это Майку. Он доверяет Майку больше, чем собственным лёгким. — Просто скажи. Просто… скажи, потому что я схожу с ума, — говорит Майк. Его голос опускается до хриплого, почти беззвучного шёпота. Он делает шаг ближе. От него пахнет полем и потом. Но Уилл снова инстинктивно отдёргивается. — Когда мы… — Уилл замолкает. Слова застревают у него в горле, как битое стекло. Он даже не может произнести это. Не может описать близость, которую они только что разделили, не чувствуя приступ тошноты. — Я вспомнил кое-что, Майк. Вещи из своего детства. Нашего детства. — Нашего? — повторяет Майк. Слово дрожит на его губах. Его брови хмурятся, его тёмные, размазанные глаза ищут лицо Уилла с такой глубокой растерянностью, что она почти ощутима. — Мы знаем друг друга… всю жизнь, Майк. Мы выросли вместе. — Это невозможно, Уилл. Я бы никогда тебя не забыл. Никогда, — говорит Майк. Он звучит так уверенно, так отчаянно убеждён в своей преданности, что Уиллу хочется разрыдаться. Майк говорит это с уверенностью религиозного фанатика, всё его тело дрожит от силы этой убеждённости. — Но мы забыли. И я не знаю почему. Почему никто ничего не помнит? Это не может быть хорошо. Значит происходит что-то, о чём мы не знаем, — говорит Уилл. И когда слова выходят из его рта, мысль вдруг становится кристально ясной. Это не совпадение. Это спланировано. Это… Хокинс. Само название города заставляет Уилла вздрогнуть — холодный сквозняк, не имеющий ничего общего с калифорнийской ночью. — Нет… этого не может быть, — начинает Майк. Но даже он звучит неуверенно. Его глаза бегают вокруг, будто он ищет выход из разговора, который ещё даже не начался. — Когда я сказал тебе, что не помню своё детство, ты сказал, что твоё детство расплывчатое, — продолжает Уилл. Он чувствует, как всё тело Майка напрягается. Его внимание сужается до одной точки — голоса Уилла. — Насколько расплывчатое? Майк делает глубокий, дрожащий вдох. — Очень расплывчатое. — Дай угадаю. Ты не помнишь ничего — ни одного дня рождения, ни одного друга, ни одного лица — до того, как переехал в Нью-Йорк? Лицо Майка меняется. Осознание накрывает его, как ледяная волна. Размазанная подводка под глазами делает его похожим на человека, гниющего изнутри. — Откуда ты это знаешь? — Потому что мы жили в одном городе. И потому что я не мог вспомнить ничего до… сегодняшнего вечера. — Я не понимаю, — говорит Майк. Его голос маленький и хрупкий. — Почему мы просто забыли всё? Почему мы оба просто… проснулись в другой жизни? — Вот в этом и дело. Я не знаю. В моей голове всё ещё хаос, Майк. Слишком много воспоминаний сталкиваются, борются за место. Я больше не могу понять, что реально, а что сон. Но… там случались плохие вещи. — Насколько плохие? — Я думаю… сверхъестественно плохие. По-настоящему тёмные. Уилл вздрагивает. Фантомный холод Изнанки вдруг кажется слишком близким. — Но… разве мы не должны были узнать друг друга? Даже без воспоминаний… разве мы не должны были что-то почувствовать? — спрашивает Майк. Его глаза смотрят на Уилла с отчаянной надеждой, что их души оказались умнее их памяти. И вот в чём дело. Уилл думает, что знаки были всегда. Он думает, что вся его жизнь в Калифорнии была длинным, тихим криком к мальчику, который сейчас стоит перед ним. — Ты помнишь, как мы впервые встретились в кафе? Ты сказал мне потом, что просто… почувствовал себя рядом со мной спокойно. Майк кивает. В его глазах вспыхивает воспоминание той первой искры. И тут Уилл вспоминает сны Майка. — Что ты видел во сне обо мне, Майк? Скажи точно. — Мне снилось… что с тобой что-то случилось. Я не знаю что. Ты был… ребёнком. Ты был в костюме и звал меня. Ты был так напуган, Уилл. Ты был таким маленьким. — Это был костюм Ghostbusters? Воспоминание о себе — потерянном, зовущем Майка в темноте — пронизывает его нервную систему, как оголённый провод. Майк лишь кивает. Ужас в его глазах становится сильнее. — Это был не кошмар, Майк. Это было воспоминание. — Что это значит? Я не понимаю. Моя жизнь была ложью? Я не понимаю— Майк начинает задыхаться. Его грудь резко поднимается. Он почти гипервентилирует. Уилл не может прикоснуться к нему. Хотя каждый инстинкт в его теле кричит, чтобы он сократил расстояние между ними. Посмотри на него, думает Уилл. Он разваливается из-за меня. Снова. Я всегда тот, кто ломает для него мир. Он сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Только чтобы не протянуть руку к Майку. Майк в конце концов берёт себя в руки, его дыхание всё ещё рваное, когда он снова смотрит на Уилла. — Почему я не могу тебя вспомнить? — спрашивает Майк, и в его глазах столько оголённой боли. Уилл думает, что знает почему. Его любовь к Майку всегда была там — Майк был его якорем, его сердцем, его всем. Но для Майка этим якорем был кто-то другой. Я был третьим лишним, Майк, — горько думает Уилл. Лучшим другом. Тем, кто оставался позади, пока ты бежал за девушкой через лес. Конечно, меня недостаточно. Я был лишь тем человеком, с которым ты разговаривал, когда её не было рядом. Уилл понимает, что это имеет смысл. Это имеет идеальный, жестокий смысл — что именно Майк стал тем, кто разбудил его. И это имеет разрушительно идеальный смысл — что Уилл не может сделать того же для Майка. — Я… всегда был влюблён в тебя, Майк, поэтому, возможно, это помогло мне вспомнить. Но ты любил кого-то другого, — говорит Уилл вслух. Слова ощущаются так, будто их вытаскивают из его горла рыболовными крючками. — Это невозможно, Уилл. Я не помню, чтобы когда-либо любил кого-то так, как люблю тебя, — говорит Майк. И Уилл знает, что сейчас Майк действительно верит в это. Но он также знает, что это неправда. Это красивая, трагическая ложь. Уилл лишь качает головой, и Майк делает шаг ближе. Уилл вздрагивает, всё его тело напрягается, но он не отступает. — И даже если это было так… это не имеет значения, Уилл. Мне всё равно на кого-то ещё. Мне важен только ты. Только ты, — говорит Майк. Его голос густой от преданности, которая должна была бы быть подарком, но ощущается как проклятие. Уилл ждал услышать это всю свою жизнь. Я бы умер за эти слова несколько лет назад, — думает он. Ирония во рту отдаёт медью. Я бы отдал всё, чтобы ты сказал, что я единственный. — Но мне не всё равно, Майк! Ты был… парнем моей сестры. Годами, — говорит Уилл. Слова вырываются резким, рваным всплеском. Лицо Майка становится серьёзным. Его выражение замирает, будто земля снова раскололась под его ногами. — Что? — говорит Майк в полном шоке. — Я не знал, что у тебя есть сестра. Ты никогда не говорил— — Да, я тоже не знал! Пока не вспомнил! — говорит Уилл. — И я не знаю, где она, жива ли она, или кто-то… причинил ей вред. Паника снова начинает его захлёстывать. — Она всё, Майк. Для нас обоих. И я забыл её. — Поэтому ты… поэтому ты ушёл вот так? — спрашивает Майк, его голос дрожит. — Я был перегружен, Майк. У меня в голове поле боя. Но я помню, что чувствовал тогда. Будто ты никогда не сможешь полюбить меня в ответ. Будто я жаждал чего-то, что… что принадлежит ей. Он тяжело сглатывает. — А потом сегодня вечером… мы вместе, и ты… ты внутри меня, и всё возвращается ко мне, и я наконец получаю то, чего хотел… но я… я предаю её. Глаза Майка снова стекленеют. Слёзы переливаются через размазанные от подводки глаза. — Но я люблю тебя, Уилл! Я люблю тебя сейчас, разве этого недостаточно? — спрашивает Майк. Его голос ломается на последнем слове. — Разве этот момент ничего не значит? Разве этого недостаточно? Вопрос эхом звучит в голове Уилла. Жестоко. Бесконечно. Нет, — хочет закричать Уилл. Никогда не достаточно, если всё построено на ошибке. Как я могу смотреть на тебя и не видеть человека, который любит её? Как я могу позволить тебе любить меня, когда знаю, что если она войдёт в эту дверь прямо сейчас — ты даже не узнаешь, кто я? Это фантазия, Майк. Мы — сбой в системе, которая пытается исправить себя. И именно я ломаю код. — Сейчас это не имеет значения, Майк! — говорит Уилл. Его голос становится холодным. Ледяная оборонительная стена. — Нам нужно понять, где все. Нам нужно найти её. Мне нужно найти её! Если с ней что-то случилось, пока я… развлекался с тобой, с её первой любовью, я никогда себе этого не прощу. — Развлекался? — повторяет Майк. Он произносит слова так, будто это физические предметы — острые, зазубренные, режущие язык. Он выглядит так, будто его ударили. Его голова чуть дёргается назад. Глаза расширяются от внезапного, мучительного предательства. — Ты знаешь, что я имел в виду, — говорит Уилл. Его голос похож на лист льда — ровный, холодный и хрупкий. Уилл чувствует болезненный всплеск самоненависти. Он использовал эти слова — развлекался — как оружие. Отчаянная попытка обесценить близость, которая только что разрушила их души. Если он сможет сделать её маленькой, грязной, бессмысленной — возможно, вина не раздавит ему грудь. Но он знает, что это ложь. Он всё ещё чувствует фантомное тепло кожи Майка на своей. Призрачный отпечаток, как клеймо стыда. — Я люблю тебя, Уилл. Для меня это было не просто… развлечением. Я люблю тебя, — говорит Майк. Слово люблю звучит как рыдание, застрявшее в его горле. Он делает паузу, его грудь тяжело поднимается. — И даже если вся моя жизнь… фальшивая, как ты говоришь, мои чувства к тебе — самое настоящее, что когда-либо со мной случалось. — Ты не можешь этого знать, Майк, — отвечает Уилл. Но в его голосе нет уверенности. Он смотрит на мальчика перед собой — размазанный макияж, дрожащие руки, полностью разрушенное выражение лица. И ему хочется кричать. Это похоже на наблюдение за тем, как прекрасное здание рушится в замедленной съёмке. Майк протягивает ему своё сердце. Голое. Кровоточащее. Но Уилл видит в нём лишь украденный трофей. Каждое «я люблю тебя» от Майка кажется монетой, украденной из рук его сестры. — Конечно могу, Уилл, — говорит Майк, делая шаг ближе. Его присутствие — тяжёлая гравитация, которой Уилл пытается сопротивляться. — Я не могу сейчас это делать, Майк. У меня в голове война. Я больше не знаю, кто я, — говорит Уилл. Его голос ломается на последнем слове. — Ты даже не смотришь на меня, — говорит Майк. Боль в его голосе настолько глубокая, что у Уилла перехватывает дыхание. Это правда. Уилл не может встретиться с ним взглядом. Он боится, что если посмотрит в эти тёмные, отчаянные глаза — снова потеряет почву под ногами. Он боится утонуть в утешении любви Майка и позволить воспоминаниям об Эл снова раствориться в тумане. Он не может позволить себе утешение. Не тогда, когда он предатель. — Я не могу, Майк, — шепчет Уилл. Его глаза прикованы к треснувшему асфальту под их ногами. — Ты ничего плохого не сделал, Уилл. Ты не знал, — говорит Майк. Его голос смягчается. Это звучит как оправдание. И оно ощущается как яд. — Не говори так. Пожалуйста… не оправдывай меня, — говорит Уилл. Отчаяние снова возвращается в его голос. Майк выглядит ещё более растерянным. Его брови хмурятся. — Я не оправдываю. Я просто говорю факты. Ты не знал, кто я. Ты не мог знать. Горький смех поднимается в горле Уилла. Но умирает, не достигнув губ. Часть его знала. Вот что самое ужасное. Он почувствовал это с самой первой секунды в том кафе. Когда воздух стал электрическим. Когда мир впервые за годы вдруг стал правильным. Он чувствовал неправильность каждый раз, когда Майк прикасался к нему. Низкочастотный гул вины, который он систематически игнорировал, потому что тепло было слишком приятным. Теперь он понимает: Каждый раз, когда Майк говорил ему «я люблю тебя» в последние дни, казалось, будто кто-то выжимает жизнь из его груди. Он принял это сжатие за страсть. За интенсивность новой любви. Но это была не страсть. Это была его душа, пытавшаяся предупредить его, что он стоит на краю пропасти. Уилл думает о Майке — о Майке из своих воспоминаний — который никогда не умел хорошо выражать свои чувства. Он вспоминает неловкие паузы, неуклюжесть, то, как Майк мучительно подбирал слова для Эл, пока это в конце концов полностью не разрушило их отношения. И всё же здесь, в Калифорнии, Майк — поэт преданности. Уилл жадно поглощал слова, которые были предназначены для его сестры, слушая, как Майк говорит ему то, чего Эл, вероятно, ждала годами. Он должен был остановиться и задуматься, почему от этого ему так плохо. Он должен был внимательнее посмотреть на картины, которые преследовали его разум. Он был так сосредоточен на высоком тёмном мальчике с тенями в глазах, но там всегда была ещё одна фигура. Девушка с короткой чёлкой и фланелевой рубашкой. Девушка, чьё лицо оставалось размытым, неуловимой загадкой, преследующей край его зрения. Она была там всё время. Молчаливый свидетель его предательства. И он смотрел сквозь неё. Уилл с сокрушительной тяжестью осознаёт, что был полностью захвачен фантазией. Он так жаждал быть любимым. Так отчаянно хотел наконец стать тем, кто имеет значение. Что позволил себе утонуть во лжи. Он игнорировал каждое чувство неправильности. Каждое сомнение. Каждый колющий укол вины. Он хотел эту мечту так сильно, что позволил себе забыть единственного человека, который должен был значить больше всего. — Хватит, Майк. Просто… хватит, — говорит Уилл. Его голос трескается, как тонкое стекло под давлением. Он поднимает руки ладонями вперёд, будто пытается оттолкнуть вес слов Майка. — Я не могу сейчас думать. Каждый раз, когда ты говоришь, что любишь меня, мне кажется, что я задыхаюсь. Пожалуйста. Всё в беспорядке. Это просто воспоминания и крики. Майк смотрит на него. Его грудь всё ещё тяжело вздымается. Его лицо, испачканное размазанным макияжем, — руины оголённых эмоций. На мгновение кажется, будто он может разбиться прямо здесь, на тротуаре. Но потом что-то меняется. Испуганный, широко раскрытый мальчик начинает исчезать. И появляется другой Майк. Тот, челюсть которого сжимается в знакомую, упрямую линию. — Тогда… давай разберёмся, что делать дальше, — говорит Майк. Его голос теряет часть дрожи. Он становится твёрже, наполненный внезапной, отчаянной целью. — Мы не можем просто стоять здесь и ждать, пока всё станет понятно. Мы не можем просто… ничего не делать. Уилл смотрит на него. И странное чувство узнавания накрывает его. Он знает этот шаблон наизусть. Он узнаёт, как сужаются глаза Майка, когда мир становится слишком большим. Как ему нужно построить карту. Провести линию. Создать план. Чтобы не утонуть. Это фундаментальная правда о Майке Уилере: Он не может существовать в хаосе. Он должен вести себя из него. Даже сейчас, без воспоминаний, Майк тянется к поводьям. Ему нужно за что-то ухватиться. Миссия. Цель, которая привяжет его к земле. И Уилл, чья голова сейчас напоминает торнадо, где жертвами стали его собственное сердце, душа и сама его сущность, понимает, что ему это тоже нужно. Ему нужно перестать чувствовать. И начать действовать. — У нас есть друзья, — говорит Уилл. Слово друзья звучит как спасательная верёвка. — У нас есть люди. Люди, которым мы можем доверять. Люди, у которых, вероятно, такие же дыры в голове, как и у нас. Пока Уилл говорит, он видит, как меняется выражение лица Майка. Взгляд жертвы исчезает. Его заменяет мрачная решимость лидера. Он выглядит менее потрясённым. Более сосредоточенным. Будто перспектива борьбы — единственное, что может отрезвить его после кошмара последних часов. — Наша партия, — шепчет Уилл. Название всплывает из глубин его сознания, как призрачный корабль. — Расскажи мне о них, — говорит Майк. Теперь его голос ровный. В нём жажда правды, равная силе его любви. — Расскажи мне всё.