Strawberry Fields Forever

Уилл долго, очень долго смотрит на лист бумаги. Слова расплываются, потому что его глаза наполняются слезами. Он чувствует, как их тепло жжёт кожу, резкое покалывание заставляет зрение плыть. Он знает: если сейчас поднимет глаза, если встретится взглядом с Майком, всё вырвется наружу — хаотичным, неудержимым потоком. Он даже не уверен, остались ли у него ещё слёзы после такого дня, но его сердце будто расширяется, давит на рёбра, пока не становится больно. — Скажи что-нибудь, пожалуйста, — наконец говорит Майк. Его голос дрожит и звучит тонко, и Уилл ясно слышит в нём страх быть отвергнутым. — Да… прости. Я просто… мне нужно немного времени, чтобы собрать мысли, — мягко отвечает Уилл. Слёзы падают сами собой, горячие и тихие, скатываясь по щекам. Его вечная потребность сказать всё правильно, быть идеальным и никогда никого не подвести, снова берёт верх. Она не позволяет ему говорить сразу, не позволяет показать, насколько он поражён. Он не может позволить себе ответить импульсивно — ведь никакие спонтанные слова не смогут приблизиться к тем красивым строкам, которые Майк написал на этой странице. Уилл хочет сказать всё. Он хочет сказать Майку, что никогда в жизни не чувствовал такой близости с кем-то. Хочет признаться, что всегда считал себя сломанным и недостойным любви — пока Майк не доказал обратное, и это пугает его до чёртиков. Хочет крикнуть, что Майк отпечатан на всём его теле — в клетках, в ДНК, на коже, в самой ткани его сердца. Он повсюду, во всём, к чему можно прикоснуться, и во всём, к чему нельзя. Но слова не выходят. Горло сжимается от тяжести признания. Майк выглядит таким потерянным и уязвимым, что Уилл почти может представить, каким он был в детстве. Почти видит младшую версию Майка — хрупкую, неуверенную в своём месте в мире. — Я знаю, это слишком. Я знаю, что я — слишком, — умоляюще говорит Майк, и дрожь в его голосе наконец выводит Уилла из оцепенения. — Это всё очень… интенсивно и безумно, и я… мне жаль, если это тебя пугает. Мы можем просто забыть об этом. Можешь выбросить это в мусор или сжечь — мне всё равно. Только, пожалуйста, посмотри на меня. Поговори со мной. Скажи, что всё нормально, пожалуйста. — Майк, в тебе нет ничего, что было бы для меня «слишком», — наконец говорит Уилл, и его голос снова набирает силу. — Я не думаю, что ты когда-нибудь смог бы сделать что-то, что отпугнуло бы меня. Я говорил это раньше и говорю сейчас. — Тогда почему ты такой тихий? — спрашивает Майк, его взгляд нервный, но по-прежнему направлен прямо на Уилла. — Ты должен понять, Майк. Я всю жизнь жил с уверенностью, что я… что я никогда не найду любовь. Что такие люди, как я, не получают вот этого, — говорит Уилл, дрожащей рукой указывая между ними. — А потом за одну неделю я нашёл тебя. Я узнал тебя… по-настоящему узнал. И теперь ты пишешь обо мне что-то настолько прекрасное. Я просто… не могу поверить, что это действительно происходит. Майк смотрит на Уилла тяжёлым, грустным взглядом — будто наконец понимает тот постоянный страх, с которым Уилл жил всё это время: уверенность, что ему суждено прожить жизнь в одиночестве. — Мне жаль, что тебе пришлось так жить так долго, — говорит Майк, глубоко, дрожаще вдыхая. — Хотел бы я, чтобы мы нашли друг друга раньше, чтобы ты никогда не начал в это верить. — Я тоже… но мир жесток к таким людям, как мы, Майк, — сразу отвечает Уилл. Реальность всё равно рядом с ними, даже когда всё ощущается как сказка. Даже когда всё идеально — это не совсем так, потому что любовь не должна выглядеть вот так. — Я это знаю! — резко говорит Майк. В его голосе вспыхивает агрессия, а в глазах — защитный огонь. Снова кажется, что Майк следует своему импульсивному, честному сердцу, в то время как Уилл цепляется за логику и жестокие правила их мира. — Не думаю, что знаешь, Майк. Ты всю жизнь был… нормальным. Ты не знаешь, как это, — отвечает Уилл, повышая голос. — Ты правда в это веришь, Уилл? — холодно и резко спрашивает Майк. — Я не знаю! Я знаю тебя всего неделю! — кричит Уилл. Он не хотел кричать, и знает, что Майк этого не заслуживает, но давление в груди становится невыносимым. — Ты думаешь, меня никогда не травили за то, что я другой?! — кричит Майк в ответ, его лицо краснеет от смеси злости и боли. — Посмотри на меня! Я никогда никуда не вписывался. И теперь я знаю почему. Я знаю, почему всё всегда казалось неполным, почему всё всегда было не так. Мне плевать, если люди нас ненавидят — к чёрту их. Меня слишком много раз называли педиком и пидором, чтобы я начал переживать об этом сейчас. Мне никто не нужен. Мне нужен только ты. Его голос больше не агрессивный — только отчаянный. — У меня есть ты? Вопрос зависает в воздухе, вибрируя напряжением. Конечно, есть. И, возможно, этого достаточно. Возможно, они есть друг у друга в тишине этого лофта, где можно забыть обо всём остальном. Уилл хочет драматично бросить лист бумаги и поцеловать его. Но не может. Этот лист — самая драгоценная вещь, которую он когда-либо держал в руках. Это душа Майка, обнажённая в графите. Он медленно подходит к столу и кладёт лист на поверхность, аккуратно разглаживая его дрожащими руками. Он обращается с ним почти благоговейно — как с хрупким древним произведением искусства. — Конечно, у тебя есть я, Майк. Я… — говорит Уилл, и его голос становится тихим, когда он понимает, какие безумные слова сейчас скажет. — Мне кажется, я люблю тебя. Он наконец поворачивается, чтобы встретить бурю. Краем глаза он видит почерк Майка на листе — напоминание, что это всё реально. Каким бы безумным это ни казалось, правда очевидна: Майк тоже этого хочет, и это не только в голове Уилла. — Я тоже тебя люблю, — без колебаний отвечает Майк. Прежде чем Уилл успевает осознать сказанное, Майк делает два больших, отчаянных шага к нему и берёт его лицо в ладони. Поцелуй — это взрыв всего, что они сдерживали. Он не мягкий. Он срочный, голодный — отчаянное столкновение губ и дыхания. Рот Майка горячий, на вкус солёный от их слёз и всё ещё наполненный жаром их ссоры. Уилл чувствует лёгкую щетину на подбородке Майка, давление его больших пальцев на своих скуловых костях и то, как всё тело Майка дрожит от силы эмоций. Уилл растворяется в поцелуе, его пальцы вплетаются в мягкие кудри на затылке Майка, притягивая его ближе — будто он может вдохнуть саму сущность Майка в свои лёгкие. Постепенно отчаянная ярость поцелуя начинает утихать. Он становится медленнее, спокойнее, более заземляющим. Майк немного отстраняется, чтобы перевести дыхание. Его лоб на секунду касается лба Уилла, прежде чем он притягивает его к груди, утыкая голову Уилла в изгиб своей шеи. — Я люблю тебя, — снова шепчет Майк. И это должно было бы успокоить сердце Уилла. Но когда руки Майка полностью заключают его в этом тяжёлом, защитном объятии, огромная, удушающая вина заполняет грудь Уилла. Вместо чистой радости, которую он ожидал почувствовать, в животе завязывается острый узел. Он чувствует себя самозванцем. Будто не заслуживает тепла тела Майка или разрушительной честности слов «я тебя люблю». Парень, которого он любит, только что сказал, что любит его в ответ. Так почему же Уилл чувствует, будто земля рушится под его ногами? Будто произошло что-то необратимое. Будто сама вселенная сдвинулась, и теперь это уже невозможно отменить. Он пытается убедить себя, что резкая боль в груди — лишь результат его собственных страхов. Он так долго верил, что никто не сможет по-настоящему полюбить его, что получить эту любовь так быстро — просто шок для системы. Вот и всё, Уилл. И поэтому он стоит там, укутанный теплом Майка. Щитом от мира. И, возможно, от собственной волны вины и страха. Они стоят так долго, тишина лофта ложится вокруг них тяжёлым одеялом. В конце концов они падают на диван — буря эмоций оказалась слишком дорогой ценой, чтобы даже подняться по нескольким ступеням к кровати. Уилл измотан. Диван тесный и ужасно неудобный для двоих, особенно с длинными конечностями Майка, занимающими почти всё пространство. Но Уилл всё равно устраивается рядом, заполняя маленький промежуток рядом с Майком. Он почти уверен, что ночью может свалиться на пол. Но ему всё равно. Это стоит того — просто спать рядом с парнем, который, возможно, изменил всё. Как только он начинает засыпать, длинная рука Майка обвивает его талию. Он притягивает Уилла ближе, удерживая его. И Уилл понимает, что не упадёт. Майк удержит его там — в безопасности и устойчивости — до самого утра. _________________________________________________________________________ Когда Уилл просыпается, каждая мышца в его теле ноет после сна в такой нелепой позе, что она кажется физически невозможной. Они переплелись на узком диване, их конечности наложились друг на друга в хаотичной головоломке из джинсовой ткани и кожи. Но когда утренний свет просачивается через высокие окна лофта, Уилл решает, что каждая боль стоила этого, потому что он всё ещё чувствует тяжёлую и тёплую руку Майка на своей талии, будто тот укутывает его и держит рядом, словно Уилл может уплыть прочь. Ему очень нужно в туалет, поэтому он старается осторожно сдвинуть руку Майка, не разбудив его. Майк отвечает только тем, что крепче сжимает его, упрямо притягивая Уилла обратно к своей груди. — Куда ты идёшь? — шепчет Майк. Его утренний голос — низкая, хриплая вибрация, от которой по позвоночнику Уилла пробегает дрожь. В нём есть что-то одновременно мягкое, как мёд, и шершавое, как наждачная бумага, и Уилл думает, что это, возможно, его самый любимый звук на свете — даже больше, чем когда Майк поёт только для него. — Мне нужно в туалет, Майк. Это запрещено? — дразнит Уилл, его голос всё ещё густой от сна. Майк лишь бормочет что-то невнятное в плечо Уилла — что-то подозрительно похожее на протест — прежде чем наконец ослабляет хватку. Когда Уилл возвращается из ванной, Майк уже перебрался с дивана на кровать на верхнем уровне. Уилл поднимает взгляд и видит, что тот снова погрузился в глубокий, спокойный сон, одной рукой прикрыв глаза от света. Он смотрит на часы над столом и понимает, что ещё очень рано — даже нет девяти утра. Но он не устал. Он полностью проснулся, и чувство вины, которое проснулось в его груди прошлой ночью, когда Майк сказал «я тебя люблю», всё ещё там — постоянный, назойливый шум где-то на заднем плане его мыслей. Много лет Уилл рисовал всякий раз, когда мир становился слишком тяжёлым, чтобы его выдержать. Даже сквозь туман обрывочных воспоминаний он помнит своё искусство как убежище — альтернативную вселенную, где он мог существовать спокойно и без оправданий. Но так было не всегда. Не с тех пор, как его муза полностью исчезла, а его руки превратились в машину, способную создавать только смутные, печальные тени. Он всё ещё ясно видит в памяти свою последнюю незаконченную работу — тот самый безликий силуэт, который преследует его, прислонившийся к стене спальни, ожидающий внимания, которого никогда не получит. Как бы сильно Уилл ни пытался создать что-то светлое, его мысли всё равно возвращались к этой тёмной фигуре. Но, возможно, это откровение — тот факт, что его могут любить, что кто-то действительно хочет его, что он смог быть честным об этом со своей семьёй — станет лекарством от блока, который парализовал его разум. Он находит карандаши, которые Майк принёс для их наблюдения за облаками. Они выглядят странно профессионально, и Уилл подозревает, что Майк купил их специально для него. Он садится за стол. С каждым движением графита по бумаге он чувствует знакомое желание снова вернуться к теням, к загадке безликого человека. Но он сопротивляется. Он заставляет свой разум отпустить тьму и заставляет руки двигаться иначе. Он решает наполнить лист теплом вместо холода, знакомством вместо неопределённости. Постепенно рисунок начинает оживать. Он рисует чашку с парящей жидкостью. На первый взгляд это обычный, домашний предмет — простой и ничем не примечательный. Но если присмотреться, если действительно сосредоточиться, можно увидеть отражение Майка на поверхности керамики. Можно заметить лёгкую складку между его бровями и то, как его глаза сияют — как тайна, которую Уилл наконец смог разгадать. Уилл смотрит на рисунок и чувствует, как тяжесть уходит из груди. Майк наконец заменил тени светом. Одиночество сменилось надеждой, сомнение — любовью, а безликая фигура наконец была вытеснена реальностью парня, который спит наверху. _________________________________________________________________________ К тому времени, когда Майк просыпается во второй раз, Уилл уже собирается на работу. Возможно, за последние двадцать четыре часа его жизнь полностью перевернулась, но одна вещь остаётся неизменной — ему всё ещё нужны деньги. Майк недовольно стонет, наблюдая, как Уилл натягивает на себя одежду. Он спускается по лестнице, с голой грудью и растрёпанными тёмными волосами. Он обнимает Уилла сзади своими длинными руками, его тепло одновременно манящее и опасное. Майк, вероятно, снял свою рубашку где-то между диваном и кроватью, и его кожа кажется электрической, прижимаясь к спине Уилла. Уилл почти забывает, что за пределами этого лофта существует мир — за пределами всепоглощающей любви Майка Уиллера. Но, к сожалению, он существует, и продолжает вращаться независимо от них. — Майк, мне нужно идти на работу, — говорит Уилл, когда Майк тяжело кладёт голову ему на плечо. — Но сейчас весенние каникулы, — шепчет Майк ему в шею, его дыхание заставляет кожу Уилла покрываться мурашками. — Давай сделаем что-нибудь весёлое. — Ты удивишься, но некоторым из нас нужно использовать это время, чтобы заработать деньги, — поддразнивает Уилл, откидывая голову назад на плечо Майка. — Бла-бла-бла, — ворчит Майк, слова вибрируют у кожи Уилла. — Мы можем встретиться после твоей смены? Уилл вспоминает, что Джонатан просил его сегодня вечером помочь на каком-то мероприятии, которое устраивает его начальник. Всё немного расплывчато, потому что прошлую ночь Уилл провёл в основном плача, но он помнит, что пообещал прийти. — Сегодня не могу, — отвечает Уилл. Майк действует быстро — разворачивает Уилла к себе, так что тот вынужден смотреть на его преувеличенно грустное детское лицо. — Почему? — Я пообещал брату помочь на одном рабочем мероприятии, — говорит Уилл. Он тянется рукой и осторожно проводит большим пальцем по бледнеющему синяку на щеке Майка — напоминанию о буре, которую они пережили вместе. — Я тоже могу прийти помочь, — сразу говорит Майк. Он смотрит на Уилла такими яркими, ожидающими глазами, что Уилл понимает — битва уже проиграна. Но всё равно пытается. — Ты с ума сошёл? Мой брат сразу поймёт, кто ты такой. — О, значит ты рассказал ему обо мне? — спрашивает Майк, и на его лице появляется самодовольная победная ухмылка. — Ну… да. Я сказал ему вчера вечером, что встретил одного глупого парня и всё ещё не решил, что с ним делать, — поддразнивает Уилл в ответ. Но уверенность Майка остаётся непоколебимой. — И? Ты уже решил? — спрашивает Майк, его взгляд прикован к Уиллу — игривый и тёмный. — Хм… не знаю. А ты как думаешь? — говорит Уилл, его рука всё ещё лежит на острых скулах Майка. — Думаю, тебе нужно немного больше убеждения, — шепчет Майк. Быстрым и уверенным движением он ловит мочку уха Уилла губами и мягко дразнит её, одновременно притягивая Уилла ближе к своей обнажённой груди. Вся концентрация Уилла рушится. Он чувствует, как его тело реагирует, как нервная система просыпается, тепло знакомо разливается в животе — и он понимает, что у него совершенно нет времени на это. Он резко отстраняется, тяжело дыша, и отталкивает Майка. — Нет! — говорит он, поднимая палец в предупреждении. — Мне нужно идти! Майк выглядит разочарованным, но вовсе не побеждённым. — Тогда я заеду за тобой после работы, и мы поедем помогать твоему брату? Уилл игнорирует его, хватает сумку и направляется к двери. Майк провожает его до самого лифта, прислонившись к дверному косяку с этой безумно красивой ухмылкой. Уиллу нужно вручить медаль за то, что он смог отказать Майку вот так — за то, что не бросил работу и не остался здесь просто смотреть на этот прекрасный хаос. Когда двери лифта начинают закрываться, Майк кричит напоследок: — Увидимся в восемь! Уилл качает головой, и на его губах появляется улыбка, пока лифт опускается вниз. Он знает — спорить бесполезно. _________________________________________________________________________ Смена Уилла проходит как в тумане из пара и кофеина, подгоняемая непрерывным потоком клиентов. Большинство из них — пожилые, кислые люди, которые могут позволить себе тихую роскошь этой части города. Майк тоже живёт здесь, напоминает себе Уилл, вытирая стойку. Майк, вероятно, ни дня в жизни не работал, и хотя для Уилла это не имеет значения, разницу невозможно не замечать. Уилл никогда бы даже не мечтал иметь собственный лофт, и тем более не смог бы представить, что можно просто тратить недели свободы, не зарабатывая деньги. Он задумывается, не сделало ли именно такое детство — без постоянной, грызущей необходимости зарабатывать — Майка тем, кто он есть. Импульсивным. Живым. Нефильтрованным. Он бы хотел остаться в лофте, смотреть на глупое, прекрасное лицо Майка вместо того, чтобы подавать дорогие латте. Поэтому, когда его смена наконец заканчивается, он с радостью видит машину Майка, уже стоящую на подъездной дорожке с заведённым двигателем. Майк смотрит в окно, даже не пытаясь быть незаметным. Уилл хочет рассердиться на его безрассудство, но как только он видит его, злость и усталость просто исчезают. Он садится в машину и не здоровается. Они на людях, среди белого дня, и Уилл не хочет рисковать своей работой. Но Майк всё равно наклоняется и ловит губы Уилла в коротком, дерзком поцелуе. — Кто-нибудь может нас увидеть, Майк! — выпаливает Уилл, как только Майк отстраняется, его сердце колотится. — Прости, я не смог удержаться. Ты просто такой привлекательный, — говорит Майк с кривой улыбкой. Он прекрасно знает, что делает. Он знает, что это слово делает Уилла слабым. Но правда в том, что именно Майк делает его слабым. — Заткнись, — говорит Уилл, хотя в голосе нет настоящей злости. — Так где проходит это мероприятие? — спрашивает Майк, выезжая на дорогу. Уилл даёт ему адрес места, где когда-то работал сам — места, которое он помнит наизусть по множеству неприятных причин. Пока они едут по поворотам и кольцевым развязкам, тревога начинает подниматься у Уилла в горле. Они никогда не были вместе на людях — не так. — Нам придётся вести себя прилично, Майк. Я не могу всё испортить для Джонатана, — осторожно говорит Уилл, вспоминая, какими ужасными обычно бывают коллеги его брата. — Я могу вести себя прилично, Уилл, — сразу отвечает Майк, хотя в его глазах танцует озорство. — Правда? — улыбается Уилл. — Ну… будет сложно. Но я хочу помочь и хочу провести время с тобой, — говорит Майк. Это честный и тёплый ответ, и Уилл снова невольно смягчается. Взгляд Уилла опускается на руки Майка на руле. Они сильные, с длинными элегантными пальцами и выступающими костяшками, которые двигаются, когда он поворачивает машину. И теперь Уилл уже не уверен, что сам сможет вести себя прилично рядом с Майком — не когда Майк выглядит так, не когда его пальцы выглядят так. Уилл понимает, что должен нарисовать эти руки. Он должен поймать момент, как свет ложится на тонкие волоски на запястьях Майка и на уверенную хватку, с которой он держит руль. — Мне понравилась картина, которую ты сделал, — говорит Майк, будто читая мысли Уилла о том, чтобы запечатлеть его анатомию на бумаге. — Ну, ты написал мне стихотворение. Это было честно, — отвечает Уилл, хотя оба понимают, что этот обмен значил гораздо больше. — То, что ты нарисовал… это был тройной эспрессо? — спрашивает Майк, и на его лице появляется широкая улыбка. — Да. Наш особенный, — улыбается Уилл. — Кто бы мог подумать, что горький, отвратительный кофе принесёт в мою жизнь что-то настолько сладкое? — говорит Майк, оглядываясь на Уилла. Уилл чувствует, как щёки начинают краснеть. — Нам повезло, что ты не умер от передозировки кофеином. Они оба смеются, и смех заполняет тесное пространство машины. Но затем выражение лица Майка резко становится серьёзным. Он снова смотрит на Уилла, и его глаза вдруг наполняются пугающе глубокой преданностью. — Мне кажется, моя жизнь началась в тот день, когда я встретил тебя, — тихо говорит Майк. Что-то внутри Уилла мгновенно напрягается. Холодная дрожь ползёт по позвоночнику, чувство дежавю настолько сильное, что почти больно. Он уже слышал эти слова раньше — или что-то похожее на них. Они звучат пугающе знакомо, как воспоминание из сна, которое он никак не может ухватить. Он приходит в себя, когда они подъезжают к месту. Холодная, знакомая архитектура здания возвращает воспоминания о поздних сменах и грубых клиентах, заглушая странное ощущение, которое только что возникло. — Уилл, с тобой всё в порядке? — спрашивает Майк, заметив резкую перемену в его настроении. — Да, прости, — врёт Уилл, хватаясь за первое попавшееся оправдание. — Я просто ненавижу это место. — О, — говорит Майк, и Уилл понимает, что он чувствует ложь, но не настаивает. — Пойдём, мы как раз вовремя, — говорит Уилл, выходя из машины. Они идут к задней части здания, где их ждёт Джонатан. Уилл видит чистое удивление на лице брата, когда тот понимает, что Уилл пришёл не один. — Это Майк. Друг, — говорит Уилл, хотя очевидно, что это не так. Хотя Джонатан знает, что это не так, и они оба знают, что Джонатан это понимает. Джонатан внимательно смотрит на лицо Майка с растерянным, защитным выражением. Он явно пытается сыграть роль пугающего старшего брата, несмотря на то, что Майк выше его и совершенно не выглядит обеспокоенным этим вниманием. — Так что нам нужно сделать? — спрашивает Уилл, его взгляд умоляюще просит Джонатана быть добрее. — Вообще-то это работа для одного человека, но, думаю, вы можете сделать её вместе, — говорит Джонатан, показывая на главный зал. — У меня через несколько минут презентация, и мне нужно, чтобы вы переключали слайды, пока я говорю. Они садятся в конце зала, позади моря мужчин в дорогих костюмах, обсуждающих деньги и политику. Уилл чувствует себя не на своём месте, но когда Джонатан выходит на сцену, он невольно подаётся вперёд. Он невероятно гордится своим братом, зная, как тяжело тот работал, чтобы получить этот шанс. Но по мере смены слайдов содержание становится всё мрачнее. Джонатан показывает данные о серии исчезновений — дети по всей стране, всем по одиннадцать лет. Уилл помнит, что слышал об этом в лофте, но фотографии и графики делают всё пугающе реальным. Теперь имён уже восемь. Джонатан говорит тихо, с настоящей болью, описывая симптомы, которые дети испытывали перед исчезновением: галлюцинации, головные боли, головокружение и кровотечения из носа. Уилл смотрит на экран, и его начинает мутить. Появляется фотография девушки, стоящей рядом с Джонатаном — той самой, которую Уилл подозревает в роли его новой «музы». Она выглядит резкой и блестящей, её черты лица такие же выразительные, как и её взгляд. Уилл замечает боковым зрением, что Майк смотрит на него. Майк даже не делает вид, что слушает презентацию. — Ты вообще слушаешь? — шепчет Уилл. — Не с тех пор, как ты задремал. Ты в порядке? — тихо спрашивает Майк. — Да, просто… я не люблю слушать о похищенных детях, — говорит Уилл, и снова чувствует, что Майк видит сквозь эту полуправду. — Я тоже. Поэтому я предпочёл бы смотреть на тебя, — говорит Майк игриво, предлагая Уиллу выход из этой тьмы. Уилл принимает его. Гораздо легче утонуть в Майке Уиллере, чем думать о страданиях детей, которых он не может спасти. — Я же сказал тебе вести себя прилично! Перестань на меня смотреть, — пытается строго сказать Уилл. — Я могу сделать всё, о чём ты попросишь, кроме этого, — шепчет Майк. — Всё? — спрашивает Уилл, нажимая кнопку, чтобы переключить следующий слайд. — Всё, — отвечает Майк, не отрывая глаз от лица Уилла и совершенно не замечая таблицу с именами, появившуюся на экране. — В таком случае мне нужно, чтобы ты был менее очевидным и подождал, пока мы будем одни, — говорит Уилл и наконец смотрит прямо в глаза Майку. — Ты делаешь это для меня очень трудным, — говорит Майк, и его взгляд становится ещё напряжённее. — Уверен, ты справишься, — дразнит Уилл, благодарный за отвлечение от мрачной реальности работы Джонатана. Когда презентация заканчивается, они подходят поздравить Джонатана. Он выглядит уверенным и довольным, его лицо краснеет, когда Уилл спрашивает о девушке со слайдов. — Да, это она, — говорит Джонатан с застенчивой улыбкой. — Она красивая, — говорит Уилл, рассматривая её черты глазами художника. — Да, она горячая, — добавляет Майк, явно пытаясь звучать как обычный гетеро-парень, который действительно слушал презентацию. Джонатан смотрит на него с насмешливым выражением, которое ясно говорит, что Майк провалился по всем пунктам. Затем Джонатан уходит фотографировать мероприятие, попросив Уилла и Майка присмотреть за его оборудованием. Уилл подозревает, что брат просто хочет убрать их подальше, чтобы они не смущали его перед коллегами. Они стоят вместе в тихом углу зала, а мрачная тема исчезнувших детей всё ещё висит в голове Уилла. Статика в голове Уилла становится оглушительной. Это низкий, скрежещущий гул, который вибрирует в зубах, подпитываемый холодными данными на экране и именами детей, которые просто исчезли. Тошнотворная тревога в животе — это не только о пропавших детях; это давящая тяжесть мира, удушающее чувство, будто он тонет в комнате, полной людей, которые всё ещё могут дышать. Мужчины в костюмах кивают на графики. Официанты двигаются с профессиональной грацией. Все вокруг выглядят нормально. Все могут смотреть на трагедию и всё равно помнить, как дышать. Почему он не может? Голос матери звучит в его голове — мягкий, но настойчивый, как призрак разговора за кухонным столом где-то далеко в прошлом. Перестань нести на себе весь мир, Уилл. Будь подростком. Хоть раз будь эгоистом. Наслаждайся жизнью. Ему девятнадцать, и впервые он решает действительно послушать. Он смотрит на Майка краем глаза. Майк даже не взглянул на экран. Майк живёт так, словно жизнь — это череда столкновений, ведомых импульсивным, безрассудным сердцем, которое не спрашивает разрешения и не ищет логики. Уилл всю жизнь строил структуры, искал закономерности, пытался понять «почему» за каждой тенью. Но Майк? Майк просто следует за искрой. Он достаточно безрассуден, чтобы быть настоящим, и достаточно смел, чтобы действовать по импульсу, не проверяя прогноз погоды. И тогда Уилл понимает, что устал быть якорем. Он хочет быть ветром. Он хочет знать, каково это — действовать раньше, чем думать; чувствовать раньше, чем анализировать; заглушить крики мира таким громким отвлечением, что оно оставит его без дыхания. Если мир настолько жесток и опасен, как показывает презентация Джонатана, то зачем тратить силы на попытки его спасти? Почему бы не найти убежище в единственном человеке, который заставляет эту статическую тишину в голове исчезнуть? Ему нужно отвлечение настолько громкое, чтобы заглушить призраков. Ему нужно почувствовать кожу Майка Уиллера на своей, пока для всего остального просто не останется места. — Эй, пойдём назад, — шепчет Уилл, показывая на тяжёлое оборудование, которое оставил Джонатан. Он позволяет Майку нести тяжёлые кейсы — тихий жест в сторону хрупкого эго Майка после того удара — но в тот момент, когда они проскальзывают в пустую кладовую, код от которой Уилл всё ещё помнит, динамика меняется. Как только дверь щёлкает, закрываясь, и Майк ставит камеру на пол, Уилл бросается на него. Ему нужно тепло Майка так же, как утопающему нужен воздух. Майк — единственное, что может закрасить серые тени в его голове. Майк оказывается застигнут врасплох; его тело на мгновение замирает в нерешительности. Он смотрит на Уилла своими проницательными тёмными глазами, вероятно, видя насквозь всё отчаяние. Но затем Майк делает рваный вдох и обрушивается губами на Уилла с территориальной, почти хищной интенсивностью. Язык Майка — дерзкий захватчик, касающийся зубов Уилла и отмечающий свою территорию настойчивым, жадным темпом. Уилл чувствует, как туман в его голове — имена пропавших детей, графики, тяжёлое серое чувство вины — начинает выгорать, уничтоженный чистым электричеством прикосновений Майка. Его сердце больше не тяжёлый груз в груди; теперь это взбесившееся животное, бьющееся о рёбра с новой, пугающей целью. Руки Майка скользят вниз и сжимают ягодицы Уилла, твёрдо и собственнически, заставляя Уилла задохнуться прямо в поцелуе, его рот раскрывается шире, принимая жар языка Майка. Уилл тянется к паху Майка, его ладонь находит тяжёлое, пульсирующее тепло, уже напрягающееся под джинсами. Это твёрдая, заземляющая реальность. Кровь стремительно покидает мозг Уилла, кружась в голове, и вместо этого приливает к животу, подпитывая бешеный рост его собственной эрекции. — Я думал, мы должны были вести себя прилично, — выдыхает Майк возле уха Уилла; его голос дрожащий, разрушенный, и от него по шее Уилла снова бегут мурашки. — Ты хочешь, чтобы я вёл себя прилично? — отвечает Уилл, и его голос звучит незнакомо — низкий и надломленный. Его пальцы художника, обычно такие аккуратные и точные с карандашом, теперь лихорадочно возятся с пуговицами Майка. Он чувствует холод металла и грубую ткань джинсов — сенсорную перегрузку, которая заглушает голоса мира. Когда он наконец освобождает Майка и обхватывает рукой его пульсирующую длину, Майк издаёт низкий, гортанный стон, вибрирующий через весь скелет Уилла. Один этот звук — звук того, как Майк Уиллер теряет контроль — достаточно, чтобы стереть все тревоги, которые когда-либо были у Уилла. Внезапно Майк берёт контроль на себя. Он отталкивает Уилла назад, его сила неожиданная и сухая, и прижимает его к холодной стене. Холод кирпича у лопаток Уилла резко контрастирует с жаром тела Майка. Как раз когда Уилл ожидает нового поцелуя, Майк опускается на колени. Одно только это зрелище — Майк на коленях на пыльном полу среди коробок со старым оборудованием — заставляет Уилла потерять рассудок. Майк не колеблется; он трётся лицом о пах Уилла, и трение джинсов о его член создаёт давление настолько сильное, что оно почти болезненное. Дыхание Уилла становится рваным и прерывистым, пальцы впиваются в плечи Майка, пока он пытается удержаться на ногах. — Дай мне позаботиться о тебе, — говорит Майк, глядя вверх из-под тёмных ресниц теми самыми глазами, которые покоряют сердца — одновременно похожий на поклоняющегося у алтаря и на хищника, выслеживающего добычу. Майк медленно, мучительно медленно стягивает с Уилла штаны и бельё. Воздух комнаты кажется ледяным на обнажённой коже Уилла, пока Майк не начинает покрывать его бёдра горячими влажными поцелуями. А затем, без предупреждения, Майк вонзает зубы во внутреннюю сторону бедра Уилла. Сильно. Резкий всплеск боли и удовольствия заставляет голову Уилла глухо удариться о стену, его рука мгновенно закрывает рот, чтобы заглушить громкий, отчаянный стон. Внешний мир перестаёт существовать; остаётся только укус зубов Майка и жар его дыхания. — Тебе понравилось? — шепчет Майк, и слова вибрируют на чувствительной коже Уилла. Уилл может только дрожащим, жалким голосом выдохнуть «да», пока его колени начинают подкашиваться. Майк делает это снова, кусая ближе к основанию члена Уилла, а затем его язык касается болезненного места. Жар этого прикосновения пронзает Уилла, и из его пульсирующего кончика выступает густая капля предэякулята. Каждое нервное окончание в теле Уилла кричит, поёт с ясностью, которой он не чувствовал годами. Майк проводит языком вверх, пока не достигает основания, облизывая всю длину уверенным, точным движением. В его глазах нет ни тени неловкости — только тёмный, сосредоточенный голод, который заставляет Уилла чувствовать себя увиденным так, что это одновременно пугает и кажется совершенным. Майк плюёт на член Уилла; блестящая влажность заставляет кожу Уилла будто зашипеть. Руки Уилла находят место в кудрях Майка, пальцы запутываются в них и тянут, когда Майк наконец берёт его в рот. Рот Майка — как печь: тёплый, влажный и ритмичный, и ничего подобного Уилл никогда раньше не чувствовал. Он рисует круги вокруг головки, его язык собирает каждую каплю предэякулята, которая бесконтрольно выступает у Уилла. Уилл закрывает глаза, его голова падает назад, и последние остатки шума в голове наконец ломаются, превращаясь в полную, блаженную тишину. Через несколько ошеломляющих мгновений Майк останавливается. Он смотрит на Уилла, его выражение решительное и хищное в тусклом свете. — Есть кое-что, что я хочу попробовать, — говорит Майк. Уилл кивает; его разум уже превратился в чистый белый шум. Майк подносит три своих длинных сильных пальца к губам Уилла. Уилл понимает команду и приоткрывает губы, принимая их. Он посасывает пальцы Майка, его язык делает их мокрыми и скользкими, наслаждаясь вкусом соли Майка и возбуждением запретности. Он всегда боялся попробовать это — боялся, что это окончательно закрепит его неоспоримую сущность — но сейчас он хочет быть сломанным. Он хочет быть разрушенным. Майк возвращается к своему делу: его рот снова движется по члену Уилла, пока другая рука уходит назад. Уилл чувствует новое, незнакомое давление у входа, и искра нервозности заставляет его мышцы инстинктивно напрячься. — Расслабься для меня, — тихо говорит Майк, его указательный палец упирается в вход. Уилл делает глубокий дрожащий вдох и кивает, заставляя тело поддаться. Майк медленно вводит скользкий палец внутрь. Сначала это просто странное, тяжёлое давление, ощущение заполненности, от которого у Уилла плывёт зрение. — Всё в порядке? — спрашивает Майк, будто всем телом прислушиваясь к реакции мышц Уилла. Уилл кивает, и Майк начинает двигаться, осторожно и медленно расширяя его. — Думаешь, сможешь принять ещё один для меня? Уилл снова кивает, хотя уже ни в чём не уверен. Майк вводит второй палец, и ощущение растяжения усиливается, превращаясь в глухое тяжёлое тепло. Руки Уилла теперь дрожат, его хватка в волосах Майка сжимается так сильно, что это наверняка больно. — Как теперь? — спрашивает Майк, его глаза тёмные и прикованные к лицу Уилла. — Нормально… кажется… мне просто нужно привыкнуть, — выдыхает Уилл, его грудь тяжело поднимается. Майк двигает пальцами внутри него, и когда дыхание Уилла выравнивается, Майк снова начинает сосать ему. Сочетание слишком сильное для нервной системы Уилла. Тепло рта Майка и ритмичная полнота его пальцев заставляют тело Уилла полностью обмякнуть у стены. И затем давление меняется. Начинает становиться приятно. По-настоящему, опасно приятно. — О боже, — шепчет Уилл, его голос ломается от незнакомого удовольствия. Это глубокая внутренняя вибрация, совпадающая с ритмом рта Майка. — Тебе нравится? — шепчет Майк, на секунду отстраняясь. Уилл кивает, но Майк останавливается. — Я не слышу тебя, — говорит он мягко, но требовательно, с доминирующей ноткой, от которой сердце Уилла пропускает удар. — Я… — начинает Уилл, но Майк двигается быстрее внутри него, задевая точку, от которой пальцы ног Уилла поджимаются. — Это так хорошо… пожалуйста, не останавливайся. Глаза Майка становятся голодными и тёмными. — Думаешь, выдержишь ещё один? Уилл лихорадочно кивает, и Майк добавляет третий палец. Его рука движется глубокими круговыми движениями, растягивая Уилла так, что тот чувствует себя стеклянным и готовым разбиться. — Чёрт… Майк… — Уилл вырывается в задушенном крике, звук эхом отдаётся в маленькой комнате. Он никогда не представлял, что это может ощущаться так — будто пальцы Майка нашли внутри него кнопку самоуничтожения. Всё его тело напрягается, взрыв нарастает в животе, пока Майк двигается в нём с почти религиозной, устойчивой ритмичностью. Он на грани. — Ты такой привлекательный, Уилл, — говорит Майк, и слова толкают его к самому краю. — Мне нравится видеть тебя таким, я так сильно тебя люблю. Чувство вины возвращается на долю секунды — резкий удар в живот от тяжести этих слов — но затем Майк задевает ту самую точку внутри Уилла в тот же момент, когда берёт его глубоко в рот, касаясь задней стенки горла. Чувство вины мгновенно сгорает в сверхновой удовольствия. Уилл дрожит; всё его тело содрогается, когда он изливается в тёплый рот Майка в яростной, отчаянной разрядке. Майк не отстраняется — он продолжает ритм, выжимая из Уилла каждую последнюю каплю. Глаза Уилла закатываются, его сознание мерцает, как умирающая свеча, полностью поглощённое жаром Майка. Когда Майк наконец вытаскивает пальцы, Уилл так сильно дрожит, что почти падает. Тишина комнаты возвращается, но статика исчезла. И затем Майк делает то, что Уилл был уверен, станет для него слишком многим — то, что ощущается как окончательное, абсолютное принятие. Майк сглатывает. _________________________________________________________________________ Когда мир постепенно перестаёт вращаться, Уилл опускает руку вниз, его дыхание всё ещё рваное и сбившееся, намереваясь наконец вернуть услугу. Он хочет почувствовать вкус Майка, ощутить пульс Майка под своим языком, отдать хотя бы часть того ошеломляющего, пронизывающего до костей удовольствия, которое всё ещё вибрирует в его собственных конечностях. Но прежде чем он успевает пошевелиться, Майк мягко ловит его за запястье. — Нет, — шепчет Майк, его голос густой и тёмный, наполненный такой серьёзностью, что сердце Уилла пропускает удар. Он подносит руку Уилла к своим губам и прижимает долгий, почти благоговейный поцелуй к центру его влажной ладони. — Это было только для тебя. Уилл хочет возразить, сказать, что это нечестно, но силы полностью покинули его ноги. Он чувствует себя как призрак, который медленно возвращается обратно в своё тело, а очертания его личности начинают снова обретать форму. Майк не даёт ему долго оставаться в этом состоянии. Он начинает помогать Уиллу привести себя в порядок с такой нежностью, что это ощущается еще сильнее, чем сам секс. Майк терпеливо ждёт, пока душа Уилла окончательно вернётся в его тело, его руки спокойны и уверены, когда он помогает подтянуть штаны Уилла и аккуратно застёгивает их. Затем он тянется к волосам Уилла, длинные пальцы приглаживают влажные пряди со лба. Каждое прикосновение — тихое, мягкое успокоение. Майк наклоняется и оставляет мягкий, долгий поцелуй на маленьком неровном шраме на животе Уилла — шраме, происхождение которого Уилл никогда толком не помнит, но в этот момент кажется, будто Майк исцеляет рану из прошлой жизни. — Когда ты успел стать таким экспертом? — спрашивает Уилл. Его голос едва слышен в тёплой тишине кладовой. Майк поднимает взгляд, и медленная победная улыбка расползается по его лицу, хотя глаза остаются мягкими и внимательными. — Возможно, я провёл день, занимаясь небольшим исследованием. — Исследованием? Каким ещё исследованием? — удивлённо спрашивает Уилл. Он всё ещё опирается на холодную стену, пытаясь найти в себе силы стоять самостоятельно. Мысль о том, что Майк Уиллер сидел у себя в лофте и методично изучал, как доставить удовольствие мужчине — как доставить удовольствие именно ему — кажется одновременно нелепой и невероятно трогательной. — Настоящий джентльмен никогда не раскрывает свои секреты, — говорит Майк с игривым, таинственным блеском в глазах, помогая Уиллу закинуть на плечо тяжёлую сумку с камерой. Уилл слишком устал, чтобы расспрашивать дальше. Адреналин ушёл, оставив внутри пустоту и отчаянную потребность в отдыхе. Всё, чего он хочет сейчас — это тёплый душ, чтобы смыть соль и пыль, мягкая кровать и спокойные, надёжные объятия Майка. Он ещё раз оглядывает маленькую пыльную комнату и понимает, что удушающая тяжесть, которую он чувствовал во время презентации, исчезла. Он позволяет Майку вывести его из комнаты обратно в зал. Они проходят через толпу и шум так, словно являются единственными двумя людьми, которые действительно существуют. Уилл не смотрит ни на сцену, ни на экраны. Он смотрит только на Майка — а его тёмные мысли теперь всего лишь исчезающий призрак.