Strawberry Fields Forever

— Что ты делаешь здесь? Холодно, — наконец говорит Майк. Он всё ещё смотрит на небо; его профиль резко выделяется в тусклом свете, словно звёзды могут дать ему ответы, которые он ищет. — Не знаю, просто мне нужен был воздух. Я… нервничаю. Когда знакомлюсь с новыми людьми, — говорит Уилл, его голос едва слышен, почти шёпотом. Майк поворачивается к нему, его тёмные глаза внимательно изучают лицо Уилла. — Понимаю. Я бы на твоём месте сюда вообще не пришёл, — неловко говорит Майк, потирая затылок. Уилл тихо выдыхает смешок. — Ну, это один из способов заставить человека почувствовать себя желанным. — Нет! Я имел в виду… Господи, это прозвучало совсем неправильно, — запинается Майк, делая шаг ближе. — Я просто хотел сказать, что понимаю. Я часто так чувствую… почти всё время. — Правда? — спрашивает Уилл, поднимая на него взгляд. — Да. Мне не очень нравится общаться с новыми людьми. Это требует слишком много энергии, а большинство людей не стоят этих усилий. Уилл внезапно чувствует укол отвержения; в животе завязывается холодный узел. — Думаю, я… пойду. Я устал, и ты, очевидно, тоже, — говорит он, уже воспринимая слова Майка как тонкий намёк на то, что вся эта ночь была ошибкой. Уилл делает пару шагов к двери. Как только его пальцы тянутся к холодной металлической ручке, голос Майка прорезает тишину. — С тобой это не так. Уилл оборачивается так быстро, что самому становится неловко. Он ждал причины остаться — честно говоря, он молился о ней — но не ожидал этих слов. Они звучат как отражение всего того, что Уилл чувствовал с момента их встречи в кафе. — Что ты имеешь в виду? — с готовностью спрашивает Уилл, хотя старается звучать беззаботно. — Просто… это ощущается так естественно. С тобой легко разговаривать, — говорит Майк, сначала глядя себе под ноги, а затем снова встречаясь с Уиллом взглядом. — Я самый большой сноб на свете; можешь спросить любого, кто меня знает. Я ненавижу новых людей. Но просто… не знаю. Сегодня утром в кафе ты был очень приветливым, и рядом с тобой мне было очень спокойно. Поэтому когда я увидел тебя на концерте, я почувствовал облегчение. — Это странно, — говорит Уилл. Не потому, что слова Майка странные, а потому, что он только что произнёс вслух каждую тайную мысль, которую Уилл носил в себе. Майк снова начинает выглядеть неловко. Он переминается с ноги на ногу и смотрит в сторону двери. На его лице читается сожаление; такая открытая уязвимость явно ему непривычна. Он начинает словно отступать в себя. — Нет, я имел в виду, ты просто был очень мил и… Уилл останавливает его. Он сам не знает почему, но чувствует, что Майк — тот человек, который может закрутиться в спирали сомнений, пока кто-нибудь буквально не вытащит его из этого. — Я чувствую то же самое, Майк, — наконец говорит Уилл. Он чувствует, как его щёки начинают теплеть — глубокий жар, не имеющий ничего общего с ночным воздухом. Он надеется, что это выглядит как реакция на холод, а не как очевидный след слов Майка. Он понимает, что признание Майка вовсе не обязательно означает, что тот испытывает к нему то же самое, что Уилл испытывает к нему. Но, по крайней мере, это не всё в его голове. Химия между ними настоящая. Она тяжёлая. — Правда? — тихо спрашивает Майк, его голос звучит почти маленьким, ему нужно подтверждение. — Да, — выдыхает Уилл. Они долго стоят в темноте, их плечи всё ещё слегка касаются друг друга. Это удивительно спокойно. Уилл не может до конца понять, как стояние рядом с незнакомцем может заставлять его чувствовать себя таким устойчивым, а не тревожным, но он не хочет отпускать это чувство. Через некоторое время Уилл начинает дрожать — сильная дрожь, которую Майк, наверное, чувствует через их соприкосновение. — Тебе холодно? Можем зайти внутрь, если хочешь, — наконец говорит Майк. Уилл не хочет идти внутрь. Он не хочет, чтобы ночь заканчивалась, потому что почти уверен, что у него больше не будет повода быть рядом с Майком вот так — просто существовать рядом с ним в тишине. — Я в порядке, мне здесь нравится. Но ты можешь зайти, если хочешь, — говорит Уилл. Когда Майк разворачивается и уходит обратно внутрь, сердце Уилла буквально ноет. Его плечо словно скорбит по внезапному исчезновению прикосновения Майка. Он смотрит на дверь, убеждённый, что испортил магию. Он был слишком напряжённым. Слишком близким. Слишком. Стыд начинает медленно подбираться к нему — его старый знакомый призрак. Он всегда слишком честный, слишком эмоциональный, и именно поэтому люди не остаются рядом. Именно поэтому, даже если бы он нашёл кого-то похожего на себя, этот человек никогда не смог бы захотеть его в ответ. Но через несколько мгновений дверь снова скрипит. Майк возвращается, неся тяжёлый шерстяной плед. Он подходит медленно и накидывает его на плечи Уилла таким мягким движением, что у Уилла перехватывает дыхание. Теплеет не только его тело; теплеет и сердце. Это незнакомое, пугающе красивое чувство — быть замеченным, быть тем, о ком заботятся, чувствовать, что ты действительно кому-то важен. — Спасибо, — тихо говорит Уилл. Он снова смотрит на небо, словно ищет облака, которые никогда не появятся во время калифорнийской засухи. — На что ты смотришь? — спрашивает Майк. Он имеет в виду не звёзды. Он спрашивает, что именно в пустом небе так глубоко притягивает Уилла. Уилл колеблется. Редко встречается человек, который действительно ждёт ответа на такой вопрос. — Я просто очень скучаю по облакам, — говорит Уилл. Он не может заставить себя сказать, что скучает по дому, который почти не помнит, по жизни до Калифорнии, существующей только в размытых фрагментах воспоминаний. — В Нью-Йорке на небе есть облака. Мне просто… очень нравится это. — А что тебе в них нравится? — спрашивает Майк с искренним интересом, опираясь руками на перила. Уилл замечает, как рукава Майка закатаны, открывая бледную кожу его предплечий. Он выглядит таким устойчивым, таким уверенным в своём месте в мире. — Мне нравится находить в них фигуры. Иногда я их рисую. Облака — очень творческие художники, — говорит Уилл с небольшой, застенчивой улыбкой. — Да, звучит логично. Калифорния — многое, но точно не облачная, — говорит Майк. — Ты вырос здесь? — спрашивает Уилл. Ему хочется знать всё — откуда он, что сформировало этот хриплый голос и эти быстрые, умные руки. — Нет, вообще моя семья из Нью-Йорка, так что я вижу разницу. И понимаю, — мягко говорит Майк. — То есть ты учишься здесь, а твоя семья живёт в Нью-Йорке? — спрашивает Уилл, немного забавляясь этой перевёрнутой ситуацией. — Да. А что в этом смешного? — Просто… моя мама живёт здесь, а я учусь в Нью-Йорке. Забавное совпадение, наверное. — О, да. Я уже сложил два и два раньше. Мои родители, кстати, живут совсем рядом с NYU, — говорит Майк. — Правда? — говорит Уилл. Его внезапно накрывает волна неуверенности, острая и холодная. Семья Майка может позволить себе жить в той части Нью-Йорка, тогда как его мама едва может позволить себе их продуваемый ветрами, убогий дом. — Может, как-нибудь навещу тебя, когда поеду домой, — говорит Майк. Эти слова потрясают Уилла до глубины души. Майк уже думает о будущем, о версии «их», которая существует за пределами этого лофта, за пределами этой одной ночи. — Это звучит… приятно, — говорит Уилл, стараясь удержать сердце в груди. — Это прозвучало странно? — быстро спрашивает Майк. — Нет, совсем нет. — Просто… мне правда нравится быть рядом с тобой, — говорит Майк. Бабочки в животе Уилла превращаются во что-то бурное и хаотичное. Это настолько честно, настолько прямо. У Майка словно нет тех фильтров, которые есть у большинства людей. Он просто говорит вещи и позволяет им упасть между ними, оставляя Уилла искать ответ. — Ну, если мы собираемся быть друзьями, расскажи о себе, — говорит Уилл. Он ненавидит слово «друзья» в ту же секунду, как оно слетает с его губ. Оно ощущается как ложь — тонкий деревянный забор, который он пытается построить между ними, чтобы не упасть слишком сильно. Чтобы убедиться, что он ничего не понял неправильно. Чтобы уменьшить всё это, чтобы не позволить себе поверить, что это может быть чем-то большим. Майк задумывается на мгновение, а затем начинает: — Ну, меня зовут Майкл Уилер, но зови меня Майк, — говорит он с застенчивой улыбкой. — У меня две сестры. Я официально барабанщик, но у меня есть и другие области экспертизы. Я… люблю читать, очевидно, и писать, и смотреть фильмы, и играть в видеоигры, комиксы, всякие гиковские штуки. Я люблю петь, но не думаю, что у меня это хорошо получается. Уилл смотрит на него и понимает, что Майк — не просто «крутой барабанщик», которого он видел на сцене. Он гик. Он писатель. Он набор противоречий, которые Уиллу хочется распутывать часами. — Ты пытаешься выпросить комплименты? — Очевидно, — говорит Майк, ухмыляясь. — У тебя красивый голос. Мне он очень нравится, — говорит Уилл. Майк делает рукой жест, словно физически испытывает облегчение от похвалы. Странно видеть человека с таким талантом, которому действительно важно, что думает Уилл. — Тебе правда понравилась музыка, которую мы играли? — Да, правда понравилась. Мой брат позаботился о том, чтобы у меня был хороший музыкальный вкус. Песня, которую ты пел, вообще-то… одна из моих любимых. — Lovesong? — спрашивает Майк. — Да. — Она тоже одна из моих любимых. — Как неожиданно, — игриво говорит Уилл. — Почему? — спрашивает Майк. — Горячий, таинственный барабанщик любит Lovesong, — говорит Уилл. Он видит, как Майк смеётся и даже краснеет; его бледная кожа становится мягко-розовой в лунном свете. Это очень красивое зрелище. — Какая твоя самая любимая песня вообще? — спрашивает Майк, наклоняясь ближе. — Это сложный вопрос, — говорит Уилл, отворачиваясь и глядя на небо. Он чувствует тяжесть этого вопроса. Он хочет, чтобы его выбор был идеальным. Нельзя иметь плохой вкус, когда пытаешься произвести впечатление на музыканта. — Я не буду тебя судить, — говорит Майк, словно может прочитать колебание в линии плеч Уилла. — Думаю, эм… She Talks to Angels и Pictures of You, — говорит Уилл. Признаться в этом ощущается так, будто его разрезали, обнажив самый сырой, меланхоличный центр его существа. — Ты правда очень любишь The Cure, да? — спрашивает Майк. В его голосе нет поддразнивания, только тихий, искренний интерес. — Да. Не знаю… они правда меня трогают, понимаешь? После этого разговор закручивается в красивое размытие. Они спорят о фильмах — Майк настаивает, что Poltergeist лучше Ghostbusters, и Уилл поражён тем, насколько страстным становится Майк, когда говорит об этом. Уилл наблюдает, как руки Майка движутся, пока тот говорит, как он размахивает ими, пытаясь доказать свою точку зрения. Он такой живой, такой энергичный. Время ускользает; мир за пределами их разговора словно перестаёт существовать. Когда первый серый свет рассвета начинает касаться горизонта, Уилл внезапно вспоминает о Роуз. Он поворачивается и смотрит внутрь лофта, но пространство тихое и пустое. — Где все? — Ну, учитывая, что сейчас пять утра и это мой лофт, думаю, все в какой-то момент ушли. Уилл моргает, осознание приходит к нему с опозданием. — О… я не знал, что это твой дом, — говорит он, и новая волна неловкости накрывает его. Это убежище Майка, и Уилл провёл здесь всю ночь. — Ну… уже правда поздно… или, может, рано. Думаю, я пойду. У меня работа через пару часов. — Хочешь остаться здесь? Это вообще без проблем. И твоё кафе буквально за углом, так что так будет даже проще, верно? Уилл смотрит на него. Предложение звучит так небрежно, но его значение тяжёлое. Он думает о своей беспорядочной жизни, о своей заботливой матери и о том, что он едва знает этого парня. Но затем он смотрит на усталые, немного надеющиеся глаза Майка. — У меня нет одежды, мама будет в панике, и… без обид, но мы познакомились только сегодня, — говорит Уилл; в его голосе смешаны искренняя тревога и лёгкая шутливость. — Ну, ты можешь оставить маме голосовое сообщение, а я дам тебе одежду. А насчёт последнего… справедливо. Но, думаю, тебе не о чем беспокоиться. Думаю, ты сможешь меня победить один на один. Уилл оглядывает Майка с головы до ног. Он замечает сухую мускулатуру его рук, вероятно из-за игры на барабанах, и преимущество в росте, но в Майке есть мягкость, из-за которой Уилл чувствует себя странно спокойно. Да, он незнакомец, но незнакомец, который знает любимые песни Уилла и понимает трагедию безоблачного неба. Незнакомец, который кажется более знакомым, чем большинство людей в жизни Уилла. Вскоре они оба уже смеются. — Вообще-то согласен. Я могу тебя победить, — говорит Уилл. Это ложится идеально. Майк снова смеётся, и Уилл понимает, что не чувствовал себя таким свободным очень давно. Майк просто смотрит на него тогда, ожидая ответа, будто присутствие Уилла — единственное, что имеет значение. — Ладно, — говорит Уилл. Слово вырывается из него прежде, чем мозг успевает обработать последствия. Его пугает, насколько легко Майк заставляет его нарушать собственные правила. Уилл привык быть в контроле — взвешенным, ответственным, всегда двигаться согласно тщательно продуманному плану. Но стоя здесь, под янтарным светом тусклых ламп лофта, каждый из этих планов кажется пеплом. — Хорошо. Ты можешь пойти на кровать, я буду спать на диване, — говорит Майк, уже направляясь в гостиную с такой решимостью, что не оставляет места для споров. — Ни за что! — протестует Уилл; его голос звучит немного слишком громко в тихом пространстве. — Это твой дом, Майк. Я не могу просто забрать твою кровать. — Я вообще люблю спать на диване, — говорит Майк, отмахиваясь от беспокойства. Прежде чем Уилл успевает снова открыть рот, чтобы спорить, Майк берётся за край своей футболки. Одним плавным движением он снимает её через голову и бросает на ближайший стул. У Уилла перехватывает дыхание. Он стоит там, застыв, пока Майк падает на подушки дивана, с голым торсом и совершенно расслабленный. Его кожа гладкая, даже бледнее, чем лицо, почти прозрачная в тени. Уилл ловит себя на том, что смотрит на ровный ритм подъёма и падения груди Майка, заворожённый тем, как мышцы движутся под кожей. Боже. Он что, пялится? Уилл быстро отводит взгляд, его пульс гремит в ушах. Он так устал, что его обычные защитные механизмы рушатся; намного труднее сосредоточиться, намного труднее притворяться, что он не переживает сейчас буквальную эротическую фантазию. Но всё происходит не совсем так, как в его обычных мечтах. Конечно, талантливый музыкант — приятное дополнение, но незнакомец? Уилл всегда думал, что влюбится в кого-то, кого знает много лет, кого-то, чьи привычки и секреты он уже выучил наизусть. Не то чтобы он влюблён в Майка. Он не может быть. С момента, как они встретились через стойку кафе, прошло буквально меньше двадцати четырёх часов. Это невозможно. Но всё равно, в его мечтах это всегда кто-то, кого он знает достаточно долго, чтобы доверять. В его мечтах чувство взаимное. Уилл знает, что это не фильм, где сейчас наступает золотой момент, когда они оба осознают свои чувства и начинают целоваться на диване. Он знает, что Майку, вероятно, было бы даже противно от того факта, что Уилл стоит здесь и вообще думает о такой возможности. Стыд за собственные мысли ощущается как физический груз, давящий на него. И всё же так приятно просто смотреть на него. Майк выглядит как произведение искусства, небрежно брошенное на диван — глаза усталые и весёлые, длинные ноги свисают с края, потому что он просто слишком высокий для этой мебели. Уилл ловит себя на том, что представляет, каково было бы быть любимым таким человеком — тем, кто замечает тебя в толпе, кто видит тебя. — Кровать там, — говорит Майк, лениво указывая пальцем на верхний уровень лофта. — Ты уверен? — спрашивает Уилл; его голос звучит немного сбивчиво от внезапной, неловкой энергии, которую он не может скрыть. — Я уже так хорошо сплю здесь, иди отсюда, — говорит Майк, закрывая глаза и издавая преувеличенный, притворный храп. Уилл задерживается на секунду дольше, чем нужно, прежде чем отвернуться. Он звонит маме; его голос тихий и осторожный, пока он оставляет короткое, неопределённое сообщение: — Я переночую у друга. Буду дома после работы завтра. Он чувствует укол вины, что лжет Джойс, но альтернатива — объяснять, что он в лофте незнакомца, который к тому же парень — немыслима. Он поднимается по деревянной лестнице в маленькую спальную зону. Это открытое пространство, и когда он поднимается наверх, он понимает, что может видеть Майка через промежутки в перилах лестницы. Не то чтобы он пытается смотреть. Это было бы странно, правда? Он говорит себе, что у него нет никакого интереса наблюдать, как Майк спит. Он всё равно делает это. Он позволяет себе всего несколько взглядов, наблюдая силуэт фигуры Майка на диване внизу. Ничего слишком жадного — ровно столько, чтобы убедить себя, что всё это действительно происходит. Когда он наконец поворачивается к кровати, его художественный мозг сразу начинает зудеть. Пространство — полный беспорядок: смятые простыни, криво повешенные постеры на стенах и куча одежды, разбросанной по полу, словно минное поле. Уилл не может спать в этом. Он знает, что сойдёт с ума, если попробует закрыть глаза среди этого хаоса. Следующие десять минут он проводит в тихом трансе, аккуратно складывая разбросанную одежду Майка в аккуратные стопки. Он выравнивает края, разглаживает ткань, находя странное утешение в повторяющихся движениях. Только когда пространство кажется упорядоченным, он наконец снимает собственную рубашку и джинсы. Он забирается в кровать Майка; прохладные простыни внезапно кажутся невероятно мягкими на коже. Подушка пахнет точно как Майк — смесь чистого стирального порошка, лёгкого запаха кедра и того слабого металлического оттенка, который Уилл почувствовал на складе, когда Майк наклонился, чтобы поговорить с ним. Это должно казаться неправильным — быть в постели незнакомца, среди его вещей. Но когда Уилл подтягивает одеяло до подбородка, тревога, которая была его постоянным спутником годами, наконец затихает. Он засыпает почти мгновенно. _________________________________________________________________________ — Проснись и пой, — слышит Уилл снизу голос, прорезающий густой туман сна. Он медленно поднимает голову, моргая от резкого света полуденного солнца, льющегося через большие окна лофта. Майк стоит у основания лестницы, всё ещё без футболки, он выглядит совершенно расслабленным и естественным в собственной коже. — Который час? — спрашивает Уилл; его голос звучит хрипло и сонно даже для него самого. — Двенадцать дня, — говорит Майк, и выражение его лица абсолютно нечитаемо. Уилл резко вскакивает, сердце подскакивает к горлу. Он почти скатывается по лестнице, сжимая в руках свою одежду, паника накрывает его, потому что он должен был быть на работе в 10:30. Его мозг уже лихорадочно ищет оправдание для менеджера. Когда он добирается до нижнего этажа, запыхавшийся и дезориентированный, Майк вдруг разражается смехом. — Я шучу! — Майк указывает на настенные часы. — Только десять. Уилла накрывает волна облегчения такой силы, что его почти мутит, а сразу после — вспышка горячей ярости. Он подходит к Майку у стойки и толкает его в грудь раздражённым толчком. Майк отступает назад, театрально изображая раненого с драматическим вздохом и смеётся так, что почти задыхается. — Ты придурок, — говорит Уилл, тяжело дыша. И именно в эту секунду он понимает, что стоит перед ним только в нижнем белье, полностью освещённый ярким утренним светом. Взгляд Майка на долю секунды опускается вниз — мучительно короткое мгновение — прямо на пах Уилла. Уилл на сто процентов уверен, что его тонкое бельё никак не скрывает его утреннюю эрекцию. Он абсолютно в ужасе. Жар в его лице такой, будто может поджечь всю комнату. Ему хочется, провалиться под пол. Но Майк не выглядит растерянным. И уж точно не выглядит испытывающим отвращение. Он просто дарит небольшую, понимающую улыбку, от которой у Уилла подкашиваются колени. — Разве придурок встал бы рано, чтобы сделать тебе кофе перед сменой? — Нет, но идиот — вполне, учитывая, что я работаю в кафе, — поддразнивает Уилл в ответ, его голос слегка дрожит, пока он пытается игнорировать жар на своих щеках. — Ну, я хотел увидеть твою реакцию, — говорит Майк, скользя стаканом по мраморной стойке. Внутри тёмная, кислого вида жидкость, пахнущая невероятно крепко. — Что это? — Тройной эспрессо, конечно. Специальный напиток Уилла Байерса. Уилл не может не улыбнуться, несмотря на всё ещё колющее смущение. — Я даже зубы не почистил, и я почти голый. Дай мне сначала одеться, а потом я его выпью. Майк выглядит так, будто собирается возразить — возможно, сказать, что он и так выглядит нормально, или просто продолжить его дразнить — но затем он открывает ящик и достаёт новую зубную щётку, всё ещё в пластиковой упаковке. — Она новая, не волнуйся. — Спасибо, — говорит Уилл, беря её. Он чувствует странное домашнее тепло в груди; если честно, он собирался просто почистить зубы пальцем или прополоскать рот водой, но Майк каким-то образом уже на десять шагов впереди. — Тебе нужна одежда? Думаю, тебе не стоит идти на работу вот так. Это… крайне неподобающе, — говорит Майк. Его глаза снова опускаются вниз с тем же дразнящим блеском, и Уилл чувствует, как его уши становятся болезненно красными. — Ты засранец! Ты заставил меня вскочить с кровати вот так! — Ну, это сработало, правда? Ты полностью проснулся, — отвечает Майк, выглядя слишком довольным собой. Уилл уходит в ванную, чтобы почистить зубы, затем надевает свои джинсы и футболку, которую ему даёт Майк. Футболка немного длинная для него, ткань мягкая и поношенная, и она слабо пахнет кедровым ароматом Майка. Уилл болезненно осознаёт, насколько странно узнавать запах незнакомца после одного дня знакомства. Но Уилл всегда был проклят тем, что замечает мелкие детали: как человек дышит, особый ритм его походки, как он пахнет. Майк предлагает подвезти его, но Уилл как можно вежливее отказывается. Ему нужен свежий воздух. Ему нужно идти пешком, пока голова не перестанет кружиться. Слишком странно, слишком подозрительно было бы приехать на работу с парнем, с которым он только что провёл ночь — даже если на самом деле ничего не произошло. Он всё равно чувствует вину. Вину потому, что хотел, чтобы всё произошло. Он уходит неловко, благодарит Майка, не встречаясь с ним взглядом. Он боится, что если посмотрит на него хоть на секунду дольше, беспощадный утренний свет покажет, насколько ему тяжело дышать. __________________________________________________________________________ Когда Уилл наконец доходит до кафе, ему кажется, будто он выходит под прожектор. Он остро ощущает, как взгляды коллег задерживаются на нём на секунду дольше обычного, пока он завязывает фартук. — Эй, ребята, как дела? — говорит он, его самоосознание на пределе, кожа кажется натянутой и зудящей от нервов. Именно Роуз устроила его на эту работу; её тень повсюду в этом месте. Они злятся на него за то, что он исчез и оставил её? Она знает, где он был? Тревога ползёт по его коже, как физическое насекомое, кусая его уверенность, пока одна из девушек за стойкой наконец не заговаривает. — Эй, как прошла вчерашняя ночь? Роуз сказала, что тот барабанщик — полный неудачник, — говорит она, опираясь на кофемашину. Уилл замирает на полудвижении, его сердце пропускает удар. — Она сказала? — Ага. Сказала, что он вообще не был в ней заинтересован, так что она пошла домой с басистом. Типичная Роуз, да? Это действительно типичная Роуз. Уилл чувствует странную смесь облегчения и вины. Значит, она не упоминала, как они с Майком сблизились? Лучше ли то, что она промолчала, или это молчание означает, что она видит его насквозь? — Это его потеря, — говорит Уилл натянуто и заученно. И в каком-то смысле он это имеет в виду — Майк упускает силу природы — но теперь он понимает. Он вспоминает тихий лофт Майка, то, как он съёживается от «громкой» энергии, и то, как он смотрел на небо. То, как ему нравилась тишина так же, как и Уиллу. Роуз просто слишком сильная для такого человека, как он. Она слишком громкая, слишком прямолинейная, слишком бескомпромиссная. Если Майку действительно трудно с новыми людьми так, как он говорил, Роуз — не самый лёгкий человек для сближения. Она буря, а Майку, кажется, нужен тихий порт. Уилл вспоминает их собственное начало — интенсивность Роуз была настолько искренней, что ему понадобился целый год, чтобы понять, что она действительно пытается быть его другом, а не просто издевается над ним. Только когда она заступилась за него перед Анджелой, девочкой, которая безжалостно травила его в школьных коридорах, он понял, что Роуз просто… Роуз. Верная, громкая и полностью сама собой. — Да, это она, — говорит Роуз. Но её взгляд остаётся на Уилле, и он чувствует невысказанные слова, висящие в воздухе, как густой дым. Они знают, что с ним сегодня что-то не так. Они должны это знать. Смена тянется мучительно медленно, каждая минута растягивается в час. Уилл измотан, его тело хочет обратно в ту кровать, которую он только что покинул, и он не может остановить мысли, которые снова и снова возвращаются к лофту. Он всё ещё чувствует запах кедра на футболке Майка. Всё ещё ощущает призрак плеча Майка рядом со своим. Как это было настолько естественно? Как оказалось так легко разговаривать с незнакомцем? Что в Майке заставляет Уилла забывать обо всех своих предосторожностях? О всех стенах, которые он строил, чтобы держать людей на безопасной дистанции? Роуз слишком умна, чтобы уже не подозревать что-то. Она знает Уилла много лет и видела, как он уклонялся от каждой девушки, которая проявляла к нему интерес. Он знает, что он… менее мужественный в том смысле, который ожидают люди в этом городе. Он менее грубый, менее агрессивный. Если она увидела хотя бы мельчайший намёк на то, каким растерянным и сбившимся с дыхания он был, разговаривая с Майком, она уже сложила весь пазл. От этой мысли ему становится холодно. Возможно, ему стоит отступить. Он никогда не встречал парня, который заставлял бы его чувствовать себя настолько видимым, а быть таким открытым — опасно. Это словно мишень на его спине. Наверное, лучше держаться на расстоянии, не искать встречи с Майком и найти способ извиниться перед Роуз за то, что он был таким ужасным другом. Он не должен был позволять ей уйти, пока сам оставался. Когда его смена наконец заканчивается, Уилл не задерживается. Он спешит домой, игнорируя поток обеспокоенных вопросов матери о том, где он провёл ночь и почему выглядит таким бледным. Он сразу идёт к телефону, его пальцы дрожат, когда он набирает номер Роуз. Она отвечает после второго гудка, звуча так же нетерпеливо и резко, как всегда. — Кто это? — Это я. Мы можем встретиться? — спрашивает Уилл, его голос напряжён. — А, привет, Уилл. Да, конечно, — говорит она, её тон смягчается лишь немного. — Всё в порядке? — Да, — врёт Уилл, закрывая глаза. — Я просто… очень хотел поговорить. Они встречаются в парке между их домами, в том самом, где сидели с подростковых лет, когда всё казалось меньше и проще. Трава сухая и неровная под ними, она царапает ладони Уилла, когда он опускается на землю. Воздух тёплый, почти слишком тёплый для раннего вечера, и свет длинными полосами ложится на землю. Роуз не выглядит злой. Так было бы легче. Она смотрит на него иначе. Не резко. Не обвиняюще. Просто… мягче. Изучает его с тяжёлым терпением, будто ждёт, когда он сам признается в чём-то вслух. В её глазах есть вес, от которого у Уилла сжимается грудь. — Как прошла твоя ночь? — спрашивает она после неловкого разговора о работе, погоде и обо всём, кроме того, что стоит между ними. Её тон спокойный. Но слишком осторожный. — Прости, если было странно, — быстро говорит Уилл. Слишком быстро. — Что я говорил с ним всю ночь вместо того, чтобы быть с тобой. Он смотрит на землю, тщательно избегая имени Майка. Даже звук этого имени кажется опасным. — Всё нормально, — говорит она, убирая прядь волос за ухо. — Он всё равно больше интересовался тобой. Эти слова падают как физический удар. Не громкий. Не резкий. Просто прямой. Уилл сглатывает. Его горло сухое. — Думаю, он просто был уставшим, — говорит он, ненавидя, как слабо это звучит. Как защитно. Как… надеющееся. Роуз тихо выдыхает — не совсем смех и не совсем вздох. — Всё нормально, Уилл. Мне на него всё равно, — говорит она, и на мгновение он почти верит ей. — Мне не нужен парень, которому я не нравлюсь. Она делает паузу, её взгляд становится более внимательным. — Быть с человеком, который не видит тебя так, как ты видишь его… этого я никому не пожелала бы. Она говорит не о себе. Осознание приходит медленно, как холодная вода, впитывающаяся в ткань. Она знает. Может быть, не всё. Но достаточно. Он смотрит на свои руки. Они переплетены на коленях, пальцы скручиваются, ногти слегка впиваются в кожу. Он заставляет их остановиться. Он чувствует себя открытым так, что живот скручивает. Самое жалкое — она даже не злится. Злость означала бы конкуренцию. Злость означала бы, что она чувствует, будто потеряла что-то. Но она просто смотрит на него с этим мягким, тяжёлым пониманием. Будто уже скорбит за него. Она бросает на него понимающий взгляд, слегка приподнимая бровь, ожидая. Даёт ему пространство сказать это. Он не говорит. Если он откроет рот, он заплачет. А это сделает всё настоящим. Сделает это чем-то большим, чем просто мимолётный краш на парня, которого он знает меньше дня. Парня, который каким-то образом прошёл сквозь каждую стену, которую Уилл строил годами. Он смотрит на траву вместо этого, на тонкие сухие травинки под пальцами. — Я в порядке, не волнуйся за меня, — наконец говорит он. Это такая очевидная ложь, что у него почти кружится голова. Роуз не уличает его. Она просто медленно кивает. Это хуже. Тогда он понимает, с болезненной ясностью, что больше не может видеть Майка. Если он хочет выжить. Он должен защитить себя. Он должен отступить, пока не погрузился глубже в то, что, возможно, вообще не существует. И вдруг пустота, которую он носил в себе месяцами — возможно, годами — меняется. Она не исчезает. Она расширяется. Она становится глубже, более очерченной. Словно что-то на мгновение коснулось её — тепло, возможность, очертание другой жизни — а затем исчезло, оставив пустоту ещё более острой. Тихую, ноющую бездну.