Crucifix

Илья вновь сидел в кресле психотерапевта почти спустя месяц после перерыва. Причина банальна: работы было выше крыши. Они с Кентаврами в этом сезоне снова вышли в плей-офф, так что тренировки и постоянные поездки на соревнования не давали Илье возможности даже просто побывать дома, уж не говоря об остальных вещах. Но была и другая причина, скрытая, секретная, о которой Галина заговорила уже в первые пять минут сессии. – Вам было страшно снова возвращаться в этот кабинет, не так ли? – заметила она проницательно, глядя на Илью без всякого осуждения и даже с легкой улыбкой. Сначала он хотел по привычке отшутиться, затем – огрызнуться, а потом… просто взял и кивнул. Потому что да, так и было. И тем более ему не хотелось отвечать на логичный последующий вопрос: – Почему? Он знал ответ и в то же время не знал его. Поэтому решил выплеснуть слова тем самым необработанным комком, которым они перекатывались у него в голове. – За последнее время эти воспоминания… Их так много. Они будто полностью захватили мою голову, я думаю о прошлом даже во время тренировок, чего не случалось со мной примерно… Никогда. А сейчас я вспоминаю мелкие детали, еду, шутки, даже цвет обоев… И просто… В смысле, я и рад, и шокирован, что так много всего, оказывается, сохранилось в моей памяти. Мама… Она была везде. И в памяти всплыло столько всего хорошего, что от этого даже больно. – Я понимаю, – кивнула Галина. – Потому что все ваши хорошие воспоминания несут на себе отпечаток грусти. Илья кивнул, на секунду потеряв голос. Грусти – не то слово. Тоски. Невыносимой, глубокой, ничем и никогда неизлечимой. Все, о чем он начал так ярко вспоминать, исчезло, ушло в прошлое навсегда. И он не знал, что с этим всем делать. – В ваших воспоминаниях и правда очень много света, любви и тепла, – продолжила Галина. – Однако я помню, что когда Вы еще только начинали ходить ко мне на сеансы, вы говорили в шутку, что ваше детство нельзя назвать счастливым. – Правда? – моргнул Илья. Он начисто об этом забыл. – Правда. Но все, что говорят мои клиенты в шутку, почти всегда оказывается 99 процентной правдой. Илья вздохнул. – Я знаю, это неприятный вопрос, господин Розанов, но что делало ваше детство несчастным? – Не так. – Простите? – Меня теперь не так зовут. Глаза Ильи хитро блеснули в сторону озадаченной Галины. – Я теперь Холландер-Розанов, вы что, забыли? Как можно, об этом писали буквально все спортивные газеты и каждое уважающее себя СМИ! Она рассмеялся, и Галина последовала за ним. – Прошу прощения, Илья, – она склонила голову. – Это я по старой привычке. – Все в порядке, – усмехнулся Илья, жутко довольный собой. – Вы так уходите от ответа? Илья повесил голову. – Да, – признался он. – Ухожу как могу. И вздохнув поглубже начал, не подбирая слов. – Мое детство не было несчастливым. Но не было оно и простым. Потому что я жил в постоянном напряжении, сам того не осознавая. На льду мне нужно было быть максимально собранным и сконцентрированным. В школе – старательным, нешумным и приличным, хотя для меня сидеть по сорок минут без перерыва – само по себе пытка. А дома… Дома, казалось бы, мне можно было расслабиться, но этого тоже не происходило. Дома, особенно по вечерам, был отец. И он… Я до сих пор даже не знаю, любил он меня или ненавидел. Он постоянно пытался меня воспитывать, кричал без повода, читал нотации, а я просто не понимал, чего он от меня хочет. Я делал все, что он требовал: был лучшим игроком в своей команде, уматывался на тренировках, учился насколько хватало сил, но этого никогда не было достаточно. Даже не припомню, чтобы он хвалил меня хотя бы раз. Медали, которые мы начали завоевывать на наших детских соревнованиях, он считал чем-то само собой разумеющимся, а из провалов раздувал такую трагедию, что стабильно доводил меня до слез. Мама пыталась противостоять ему, но ей от этого только сильнее доставалось. Тогда отец начинал орать сразу на нас двоих и в какой-то момент мама перестала с ним спорить. Думаю, она правильно поступила, потому что это в любом случае было бесполезно. Отец любил Алексея. Вот уж в этом не было никаких сомнений. Тот был похож на него и внешне, и по характеру. Думаю, папа с юных лет планировал посадить его на свое место, вот только Леше не хватило мозгов добраться до папиного кресла, хотя в полицию он благодаря ему все же попал. На мне отец надеялся заработать в другом смысле, и черт побери, не прогадал. Мама… про нее вы уже все знаете. Она – самое лучшее, что только могло быть в моем детстве. Она души во мне не чаяла, и я всегда чувствовал это, очень сильно. Но она… не была постоянно такой радостной и беззаботной, какой я ее помню. – Да, как-то раз вы говорили, что она бывала грустной, – Галина позволила себе вмешаться в монолог Ильи. – Меня это озадачило, потому что все, что вы рассказывали в гипнозе, было абсолютно противоположным. – Да, – кивнул Илья. – Наверное, так получилось потому, что на поверхности отложились только воспоминания последней пары лет ее жизни. Думаю, в это время она уже страдала от депрессии. Само собой, сейчас мне сложно судить, ведь если тогда и были какие-то признаки, я их все-равно не улавливал. – Тогда почему вы решили, что на тот момент у нее была депрессия? – Она… – Илья задумался, подбирая слова. – Иногда она вела себя не так, как обычно. Бывает, могла сесть в кресло и просидеть так два часа, уставившись в одну точку. Могла молчать по полдня, а потом в ней будто что-то щелкало, и она снова улыбалась. Она никогда не плакала при мне, но… Я знаю, просто знаю, что она это делала. – Откуда такая уверенность? – Без понятия. Может, слышал сквозь сон. Может, неосознанно обращал внимание на покрасневшие глаза, замаскированные косметикой. И еще я часто слышал, как они с отцом ругаются – коротко, но громко и бурно. Она обычно после этого выходила «прогуляться». А потом возвращалась как ни в чем не бывало и шутила со мной, расспрашивала про школу или читала мне книжки. – Вы были очень внимательным ребенком, Илья, хотя и не признаете этого. Илья покачал головой, чувствуя, как на глаза выступает непрошенная влага. – Не настолько внимательным, чтобы заметить, что моя мама не хочет жить. Слеза скатилась по его щеке против воли, и он отвернулся. Галина уже видела его слезы раньше, но ему все равно было дико некомфортно от того, что кто-то кроме Шейна может видеть его таким уязвимым. Галина дала ему немного времени, а потом заговорила очень мягко и явно подбирая слова. – Илья, я думаю, вы чрезмерно строги к себе. Вы были ребенком, как ни крути, и замечать признаки суицидального поведения у взрослого человека, даже если это родитель, – это требовать от себя чего-то совершенно невозможного. Все то, что вы мне рассказываете, как раз говорит о том, что вы были достаточно внимательны и чутки, чтобы понимать нестабильность вашей мамы, но все еще слишком юны, чтобы догадаться о ее истоках. К тому же, ваша мама явно скрывала ото всех свои эмоциональные проблемы, а порой человек в глубочайшей депрессии может показаться со стороны здоровым и полным сил. Даже взрослым и опытным людям, понимаете? Даже профессионалам! Ребенок же в этой ситуации… Абсолютно и совершенно бессилен. Илья чувствовал, как по щекам продолжают тихо струиться слезы, но не вытирал их. Они уже не хотели останавливаться, и он также хотел, чтобы не останавливалась Галина. Она продолжила. – Даже если предположить, что вы бы спросили ее: «Мама, у тебя все хорошо?» что, кстати, вполне возможно вы и сделали, она бы ни за что не призналась в том, что проблема существует. И не потому, что была глупа, вовсе нет. Потому что она была любящей и хорошей матерью, которая не хотела вешать на своего маленького сынишку такой непосильный груз. Очевидно, если бы она хотела поделиться этим с кем-то, она бы обратилась к кому-нибудь взрослому. К мужу, к друзьям, к специалисту в конце концов. Но очевидно… очевидно она не верила в то, что кто-то ей поможет. Илья покачал головой. Она и правда не верила. Мама была сильной и свободолюбивой, она наверняка считала, что должна справиться со всем сама. Прямо как Илья, который не замечал своих проблем до тех пор, пока они не начали по-настоящему пугать. – Она… – голос Ильи звучал хрипло от слез, но ему было плевать. – Она пила таблетки. До этого. Пила регулярно. Мне говорила, что ее мучают головные боли, но я думаю, что возможно… Может быть это были успокоительные. Она явно боролась, потому что она не была… Знаете, она не из тех, кто просто так сдается. Она наверняка хотела жить… Думаю, что хотела. – Уверена, так и было, – кивнула Галина. – Когда я нашел ее… – голос Ильи начал прерываться, но он уже просто не мог остановиться, только не сейчас. – В тот день я только вернулся с тренировки. Мне было двенадцать, и я уже был достаточно взрослым для того, чтобы добираться на каток и обратно самостоятельно, я гордился тем, что меня отпускают. Когда я пришел… дома никого не было. Ну, мне так показалось, потому что было очень-очень тихо. А потом я зашел в гостиную, и там… Илья уронил лицо в ладони и всхлипнул. Он даже не знал, что еще способен так плакать – буквально навзрыд, будто он снова совсем маленький мальчик. – Я помню ее руку, свисающую с дивана. Она до сих пор иногда мне снится и мне каждый раз страшно, как в первый. Я помню, что испугался мгновенно: сердце провалилось в пятки, стало жутко. Но я тут же сказал себе, что она просто заснула, и подошел ближе, чтобы посмотреть ей в лицо. Но нет. Она не спала. Совсем-совсем не спала. Следующие пять минут Илья не мог говорить. Он рыдал. Надрывно, отчаянно, выплакивая сейчас весь тот ужас, всю ту совершенно ни с чем не сравнимую боль, весь свой страх. Оплакивал того пацаненка, который внезапно остался в целом мире совсем один. Оплакивал сейчас, потому что тогда ему это сделать запретили: отец пригрозил, что если Илья «начнет разводить сопли» – он его ударит. – Я знаю, – глубоко выдыхая через каждое слово прохрипел Илья, – что она бы не сделала этого просто так. Я знаю, что ей было, видимо, очень плохо. Наверное, жизнь с моим отцом была для нее абсолютно невыносима. Но почему… почему же она не придумала ничего лучше, кроме… Кроме как покончить с собой? Почему она не захотела жить хотя бы ради меня? Илья вновь потерял способность говорить. Рядом на кресле вдруг материализовалась коробочка сухих платков, в которую он тут же с благодарностью запустил руку, выхватывая сразу несколько. Галина сидела рядом, и если бы Илья хоть на миг взглянул на нее, то понял бы, что она отчаянно борется с желанием его обнять. – Послушайте, Илья, – сказала она самым мягким, на который только была способна, голосом. – Сейчас я, возможно, прозвучу не очень профессионально, но… Я должна это сказать. Конечно, мы никогда не узнаем, что было в голове у вашей мамы и какие именно жизненные перипетии привели ее к этому решению. Давайте просто примем как данность тот факт, что вы не знали всего, что с ней происходило. Глубокая длительная депрессия без какого-либо лечения штука едва ли не более опасная, чем рак. Во всяком случае, в процентах смертности они явно могут смело соперничать друг с другом. Я понятия не имею, что происходило с Ириной, но уверена в одном: ей было очень, очень плохо. И при этом она любила вас совершенно безмерно: возможно, она боролась с депрессией не год, не два, а куда больше – и делала это исключительно ради вас. Подумайте сами: ваш отец был с ней жесток, ваш брат – отстранился, больше тянулся к папе и в целом жил своей веселой подростковой жизнью. Вы были тем, что наполняло ее жизнь смыслом, понимаете? Вы как раз и были тем единственным, ради чего она сражалась так отчаянно. Илья вполне физически чувствовал, как жжет в груди. Неужели может быть настолько больно? Неужели от эмоций может выворачивать так, будто тебе ломают кости? – Вы не должны винить себя в невнимательности, не должны считать, что были плохим сыном или что вы каким-то образом были недостаточны. Все с точностью наоборот. Вы были единственным, ради чего стоило продолжать. Ради чего стоило терпеть и безысходность, и тоску, и невыносимость мира вокруг. Вы были предметом ее гордости, источником ее радости, и любила вас настолько сильно, насколько вообще способна мать любить своего ребенка. – И все же этого не хватило, – прошептал обреченно Илья. – К сожалению, иногда любви бывает недостаточно, – в тон ему негромко ответила Галина. – Увы, это так. Любовь сильна, но она не может быть ключом ко всему. Она не лечит неизлечимые болезни, не воскрешает мертвых. И если жизнь настолько невыносима, каковой она казалась вашей маме… даже любовь к сыну не в силах это перевесить. Если бы ей оказали помощь, возможно, все сложилось бы иначе. Но Ирина не просила о помощи, и решила, что у нее нет выхода. Илья всхлипнул. Слова были разумные, но все равно невыносимые. – Мне очень жаль, – добавила Галина. – В любом случае… Уверена, мама невероятно бы вами гордилась. Потому что сейчас вы делаете то, на что когда-то не решилась она. И таким образом вы в каком-то смысле спасаете вас обоих. Илья просидел в кресле еще около десяти минут, просто чтобы унять слезы. И потом, когда прощался с Галиной, вдруг не удержался и заключил это прекрасную женщину в объятия. Она немного удивилась, но тут же обхватила его в ответ крепко и даже дотянулось рукой до кудрявой макушки, чтобы несколько раз ласково ее потрепать. – Вы очень сильный, Илья, – сказала она ему куда-то в плечо. – И вы прекрасно справляетесь. – Спасибо, – искренне выдохнул Илья, и отстранился от нее, почему-то смущенный. – Думаю, вам потребуется какое-то время на то, чтобы переварить сегодняшний сеанс. Не торопите себя. Двигайтесь в том темпе, в каком будет нужно. Если захотите, можете написать мне в любое время. – Да, – кивнул Илья, до которого ее слова доходили сейчас будто с небольшой задержкой. – Конечно. Спасибо вам еще раз. После сеанса он вновь решил пройтись немного пешком, дабы не появиться в таком растерзанном виде дома перед Шейном. В груди его сейчас было кровавое месиво, но при этом… В теле появилось совершенно непредсказуемое чувство странной легкости. Будто он долго носил в себе непреподъемный груз, который в одно мгновение сбросил. И ему теперь стало легче дышать.