Кемет

Аэропорт Хитроу встретил её суетой, громкими разговорами и гулом объявлений. Огромное пространство терминала гудело, как растревоженный пчелиный улей: сотни людей в сотнях направлений, чемоданы на колёсиках, дети, тянущие родителей за руки, бизнесмены в костюмах, говорящие по телефону на разных языках, влюблённые пары, обнимающиеся у выхода на посадку. Запахи кофе, которые конечно же манили Беллу. Запахи свежей выпечки, парфюма и авиационного керосина смешивались в причудливый коктейль, который Белла знала так же хорошо, как запах операционной, — но здесь, в этой суете, она чувствовала себя чужой. С детства она не любила куда-либо ездить, а потому теперь просто стояла и с улыбкой вспоминала, как когда-то закатывала родителям истерики перед дорогой. Белла стояла у табло вылетов, сжимая в руке посадочный талон. Бумажка была тонкой, почти невесомой, но в ней, в этих чёрных буквах на белом фоне, было обещание чего-то огромного, непредсказуемого, и одновременно пугающего. *London — Cairo. 08:45. Seat 14A.* Она перечитала это уже раз десять, будто боялась, что надпись исчезнет, растворится в утреннем свете, и всё окажется сном. Рядом с ней на полу стоял маленький чёрный чемодан — новый, купленный второпях вчера вечером в магазине на Хай-стрит, потому что старый развалился после третьего рейса. В нём было самое необходимое: две пары лёгких брюк, три хлопковые рубашки, бельё, аптечка (которую она собрала сама, с запасом на всё — от головной боли до тропической лихорадки), паспорт, деньги и больше ничего. Ни книг, ни блокнота. Белла не знала, что ей понадобится там, куда она летела. Она брала только то, что помещалось в чемодане, и то, что не помещалось в голове — вопросы, страхи, надежды. В кармане куртки лежал путеводитель по Египту, который она купила десять минут назад в киоске у входа. Яркая обложка, глянцевая бумага, обещание «незабываемого путешествия в сердце древней цивилизации». Она пролистала его, пока шла к табло, но не запомнила ни одной фразы. Только фотографии: пирамиды, пальмы, река, широкая, как море. — Рейс BA 1558 до Каира начинает посадку, — раздался голос из динамика — приятный, механический, равнодушный. — Пассажиров бизнес класса просят пройти к выходу 23. Посадка заканчивается через сорок минут. Белла посмотрела на часы. Старый Casio показывал 7:55. Она сделала глубокий вдох — такой глубокий, что аж лёгкие заболели, — и направилась к выходу. Чемодан катился за ней с лёгким, ритмичным стуком колёсиков по мраморному полу. Она прошла паспортный контроль — офицер мельком взглянул на неё, на фотографию, на визу, поставил печать с сухим, уверенным стуком. Прошла досмотр — сняла кожаную куртку, достала ноутбук, положила жидкие крема в прозрачный пакет, как требовали правила. У выхода 23 она остановилась на секунду, обернулась. За стеклянной стеной терминала было видно серое лондонское небо — низкое, влажное, обещающее дождь. Где-то там, за этими тучами, оставалась её жизнь. Её работа. Её пациенты. Её тёмная, но тёплая квартира в Кенсингтоне с фикусом на подоконнике и фотографией на холодильнике. Всё это оставалось здесь. А она улетала. — Посадка на рейс BA 1558 до Каира объявляется, — снова повторил голос из динамика. — Пассажиров просят пройти на борт. Белла шагнула в телетрап. Длинный, освещённый неоновым светом рукав вёл её к самолёту, и каждый шаг отдавался в груди глухим, тяжёлым эхом. Самолёт оказался большим. В салоне пахло кондиционером, кофе и чем-то синтетическим, безликим — запахом перелётов, который Белла ненавидела с детства. Пассажиры рассаживались по местам: семья с двумя детьми слева от неё, бизнесмен в костюме справа, молодая пара впереди — они уже успели взяться за руки и закрыть глаза, словно путешествие было для них чем-то обычным, рутинным. Белле досталось место у окна — 14A, как и было написано в посадочном талоне. Она поставила чемодан на верхнюю полку, села, пристегнула ремень — металлические пряжки щёлкнули привычно, надёжно, — и уставилась в иллюминатор. За стеклом была серая стена телетрапа, капли дождя на пластике, чьи-то ноги, проходящие мимо. Мир за бортом был скучным, обыденным, реальным. И это успокаивало. Потому что внутри, в груди, под рёбрами, разворачивалось что-то другое — липкое, горячее, похожее на страх перед операцией, только в десять раз сильнее. Самолёт вырулил на взлётную полосу. Двигатели загудели — сначала тихо, потом всё громче, набирая обороты, и Белла вжалась в кресло, чувствуя, как вибрация проникает в позвоночник, в рёбра, в самое сердце. Разбег. Отрыв. Толчок, от которого желудок уходит в пятки. И вот уже земля уходит вниз, становится меньше, превращается в карту, в игрушку, в пятно. Белла смотрела в окно, как за стеклом медленно исчезает лондонская серость. Туман, который казался вечным, вдруг разорвался — и показались поля, зелёные квадраты, разделённые живыми изгородями. Англия. Её дом. Потом — белая полоса пролива, похожая на шрам на теле земли. Потом — континент, береговая линия Франции, коричневые крыши, серые дороги, пунктиры рек. А потом — море. Бесконечное, синее, пугающее в своей пустоте. Белла закрыла глаза. И сразу же увидела её. Мир за веками перестал быть серым. Он стал золотистым, тёплым, дышащим. Песок, солнце, река — широкая, медленная, как время. И девушка. Хермионет — Белла не знала, откуда взялось это имя, но оно прочно засело в голове, как чужие мысли, — сидела в кресле рядом. Не в белом платье, а в простой ткани цвета необожжённой глины, с распущенными волосами, которые падали на плечи волнами, пахнущими солнцем, цветами и травами. На её ногах были сандалии — простые, кожаные, перекрещённые ремешками. На запястье — те же золотые браслеты, которые Белла видела в клубе. И шрам. Тонкий, белый. Она смотрела в окно — в самолётное окно, за которым была не земля, а пустыня, бескрайняя, золотистая, переливающаяся под ветром, как шкура огромного зверя. Её лицо было спокойным. Не напряжённым, не печальным, не радостным — просто спокойным, как вода в безветренный день. — Ты летишь, — сказала девушка. Её голос звучал не в ушах — внутри, где-то в основании черепа, там, где рождаются сны и умирают надежды. Тихий, мелодичный, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много говорит шёпотом. — Да, — ответила Белла, и её собственный голос прозвучал чужим, отдалённым, будто она слышала его со стороны. — Ты боишься? — Девушка повернула голову, и её карие, глубокие глаза встретились с глазами Беллы. В них не было насмешки, не было вызова. Только любопытство. И что-то ещё — тёплое, живое, родное, как воспоминание о доме, которого больше нет. — Да, — призналась Белла сжимая свои руки. — Боюсь. — Чего? — Не знаю. — Она помолчала, подбирая слова, чувствуя, как они вязнут в горле, как комья глины от которых невозможно избавиться. — Себя. Тебя. Того, что я найду. И того, что не найду ничего. Девушка улыбнулась — едва заметно, только уголками губ. — Не бойся, — сказала она. — Я буду ждать. — Кто ты? — спросила Белла в сотый раз. Вопрос, который она задавала этой тени каждую ночь, каждый раз, когда видение исчезало с первыми лучами рассвета. Вопрос, на который не было ответа. Или ответ был, но она не могла его вспомнить, как забытое слово, которое вертится на языке, но не сходит с губ. Девушка повернулась к ней всем телом. Её глаза были карими — не темно-карими, почти чёрными, как у большинства людей, а светлыми, янтарными, с золотыми искрами. И в них была такая тоска, такая невысказанная боль, такая древняя, многовековая печаль, что у Беллы сжалось сердце — физически, больно, как если бы кто-то сжал его в кулаке. Эти глаза казались ей такими родными. Она видела их тысячи раз — во сне, наяву, на границе между явью и бредом. Они смотрели на неё из темноты спальни, из толпы в клубе. Она знала их лучше, чем свои собственные. Но она забыла. Забыла, кому они принадлежат. Забыла, как оказалась здесь, в этом самолёте, летящем в страну, которой никогда не интересовалась. Забыла что-то важное — то, что лежало в основе всего, то, ради чего стоило жить, дышать, оперировать, спать и просыпаться. — Ты узнаешь, — сказала девушка. — Скоро. Её голос прозвучал как обещание. И как приговор. Она протянула руку — ту, с браслетами и шрамом, — и Белла почувствовала тепло, исходящее от её пальцев. Не физическое тепло, а что-то другое — душевное, забытое, похожее на уют, на безопасность. Белла потянулась к ней. Кончики их пальцев почти соприкоснулись. Самолёт тряхнуло. Сильно, резко, как при попадании в воздушную яму. За окном потемнело — они вошли в облако. Крыло самолёта дрожало, пассажиры вокруг заохали, стюардесса по громкой связи что-то сказала на двух языках, призывая не паниковать и оставаться на местах. Белла открыла глаза. Кресло рядом было пусто. Только пристёгнутый ремень безопасности сиротливо лежал на сиденье, да маленький пакет для мусора торчал из кармана спинки. Ни льняной одежды, ни распущенных волос, ни янтарных глаз. Только стюардесса, идущая по проходу с тележкой, только ребёнок, который заплакал где-то сзади, только бизнесмен справа, который что-то печатал в ноутбуке, не поднимая головы. *Никого.* Белла коснулась своей головы рукой. Ладонь была холодной, влажной от пота. Волосы выбились из пучка и липли к вискам. Сердце колотилось где-то в горле, как загнанная птица. *Я схожу с ума*, — подумала она, и мысль эта была ледяной, чёткой, не допускающей возражений. — *Это страшно. Это очень, очень страшно. Я — нейрохирург. Я знаю, как работает мозг. Я знаю, что галлюцинации — это симптом. Опухоль. Психическое расстройство. Хроническая бессонница. Я знаю это. Но я ничего не могу с этим сделать.* Она закрыла глаза снова — на секунду, на две, на три. Когда открыла, кресло рядом всё ещё было пустым. И ничего не изменилось. Белла достала из кармана куртки путеводитель, открыла на первой попавшейся странице. Фотография Луксорского храма — колонны, статуи, вечерний свет, окрашивающий камень в розовый. Те самые колонны. Она смотрела на них, и где-то глубоко внутри, там, где страх встречался с надеждой, что-то зашевелилось. — Я узнаю, — прошептала она, обращаясь к пустому креслу, к небу за окном, к пескам, которые ждали её впереди. — Я узнаю, кто ты. Я обещаю. Самолёт летел на юго-восток, оставляя за спиной серую Англию и унося её в страну, где время текло иначе, где мёртвые говорили с живыми, а песок хранил тайны, которым не было места в медицинских журналах. Белла закрыла глаза и позволила себе уснуть — по-настоящему, без страха, без сопротивления. И во сне она снова увидела девушку. Но на этот раз Хермионет не говорила. Она просто стояла на берегу широкой реки и смотрела, как солнце садится за горизонт, и в её глазах была не тоска, а надежда. Надежда, которую Белла не могла объяснить. Но чувствовала всем телом. Как пульс. Как дыхание. Как жизнь.

***

Каир встретил её жарой. Она почувствовала её ещё в телетрапе, за несколько шагов до выхода — тяжёлую, плотную, как одеяло, которым накрывают с головой. Воздух дрожал над бетоном, и даже кондиционеры аэропорта, работающие на полную мощность, не могли с этим справиться. Белла сделала шаг, второй, третий — и пот выступил на лбу мгновенно, как будто кто-то открыл кран внутри неё. При выходе она быстро сняла свою кожаную куртку — ту самую, чёрную, в которой она чувствовала себя защищённой даже в самые холодные лондонские вечера, — и теперь тащила её в руках, перекинув через локоть. Куртка казалась лишней, чужой, как воспоминание о другой жизни. Белла осталась в лёгкой белой рубашке — хлопковой, тонкой, купленной второпях вчера в магазине на Хай-стрит. Рубашка тут же прилипла к спине, но это было даже приятно — чувствовать кожей этот жар, это солнце, эту *жизнь*, которая била ключом вокруг. Она вышла из здания аэропорта и на мгновение замерла. Ослепляющее солнце ударило в глаза, и Белла зажмурилась, подняв руку козырьком. Даже сквозь закрытые веки свет был красным, горячим, настойчивым. Она постояла так секунд десять, привыкая, а потом открыла глаза и увидела Египет. Небо было не бирюзовым, как на фотографиях в путеводителе, а выцветшим, бледно-голубым, выжженным солнцем до состояния старой ткани. Оно висело низко, тяжело, как купол, под которым задыхался весь этот древний, безумный, прекрасный город. В Лондоне было утро — ровно девять, когда она села в самолёт. Здесь — уже полдень. Её организм отчаянно сопротивлялся смене часовых поясов: где-то внутри, в животе, ныла тупая боль, в висках стучало, а глаза слезились от непривычной яркости. *Джетлаг*, — подумала Белла машинально, как врач, ставящий диагноз. — *Симптомы: усталость, дезориентация, головная боль. Лечение: сон, вода, время*. Но лечиться было некогда. Потому что воздух, которым она дышала, был плотным, тяжёлым, насыщенным до предела. Бензин — от бесконечного потока машин, которые сигналили, перестраивались, тормозили. Специи — корица, кардамон, что-то сладкое и одновременно горькое, что тянуло из уличных лавок и маленьких кафе с пластиковыми стульями. И ещё что-то — неуловимо древнее, пыльное, как песок, который лежал здесь тысячелетиями, впитывая в себя крики торговцев, молитвы муэдзинов, смех детей и стоны рабов. Белла вдохнула этот воздух полной грудью — глубоко, жадно, как человек, который тонул и вдруг вынырнул на поверхность. И почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Будто ключ повернулся в замке. Будто давно забытый механизм, покрытый ржавчиной и пылью, вдруг ожил, заскрипел и начал работать. Не больно. Не страшно. А правильно. Так, как должно быть. Она стояла посреди хаоса каирского аэропорта — среди крикливых таксистов, снующих носильщиков, семей с детьми, туристов с картами, — и чувствовала себя так, будто вернулась домой после долгой, очень долгой разлуки. Хотя настоящего у неё не было. Либо она этого еще не ощущала. Но был Лондон, холодный и серый. Была квартира в Кенсингтоне. Была работа, которая заменяла всё. Но дома — настоящего, тёплого, пахнущего чем-то родным, — у неё никогда не было. Или был. Но она забыла. — Такси, мадам? — к ней подскочил молодой парень в бейсболке, надвинутой на глаза. Его английский был ломаным, но бойким, а улыбка — ослепительной, белой на загорелом до черноты лице. — Недорого! Очень недорого! Куда едем? В пирамиды? В музей? В отель? Я всё знаю, мадам, всё покажу, лучшая цена! Будьте уверены я лучший! — В отель, — сказала Белла, достав из кармана джинсов распечатку брони — смятую, потную, уже успевшую пропитаться жарой её тела. — В центре. Улица Тальят-Харб, рядом с площадью Тахрир. Парень быстро залопотал что-то одобрительное — то ли на арабском, то ли на смеси арабского и английского, — кивая и улыбаясь ещё шире. Он подхватил её чёрный чемодан — тот самый, маленький, купленный накануне, — и с лёгкостью, удивительной для его худощавого телосложения, закинул его в багажник. Автомобиль оказался старым, видавшим виды «Пежо» с немного облезлой краской и кондиционером, который, судя по всему, умер несколько лет назад. Сиденья были обтянуты потёртым велюром, а на приборной панели висел маленький пушистый амулет — то ли кот, то ли неизвестное животное, подмигивающее стеклянными глазами. Они влились в поток безумного каирского движения. «Поток» — это было мягко сказано. Скорее — лавина. Водопад. Ад, который двигался, сигналил и подрезал друг друга на скорости, несовместимой с жизнью. Белла инстинктивно вцепилась в ручку двери, когда их «Пежо» нырнул между двумя грузовиками, пропуская слева маршрутку, которая решила, что правила дорожного движения — это просто предложение, а не обязанность. — Не бойся, мадам! — крикнул водитель, оборачиваясь к ней на полном ходу и демонстрируя всё ту же ослепительную улыбку. — Я лучший водитель в Каире! Мой дядя работает в такси двадцать лет, он меня научил! Мы доедем быстро, безопасно, с ветерком! Белла хотела сказать, что «безопасно» и «ветерок» в её понимании выглядят иначе, но не стала. Потому что, как ни странно, она не боялась. Адреналин, который обычно поднимался в ней перед операцией, сейчас пульсировал где-то в кончиках пальцев, но это был не страх. Это было *возбуждение*. Жажда жизни, которую она почти забыла в своих стерильных, белых коридорах. Она смотрела в окно. Город был хаотичным. Безумным. Живым — такой жизнью, от которой у лондонца закружилась бы голова. Древние мечети с минаретами, уходящими в небо как каменные иглы, соседствовали с современными стеклянными небоскрёбами, отражающими солнце тысячами бликов. Ослы в повозках, гружёные чем-то зелёным и пахнущим навозом, делили дорогу с новенькими чёрными «Мерседесами», в которых сидели люди в белых галабеях и дорогих часах. Женщины в чёрном, с закрытыми лицами, шли по тротуарам рядом с девушками в джинсах и футболках с надписями на английском. Мужчины пили чай на пластиковых стульях, наблюдая за миром сквозь клубы дыма от кальянов. Дети гоняли мяч прямо на проезжей части, и машины объезжали их, даже не сигналя — привыкли. А минареты взмывали в небо рядом с рекламными щитами. Coca-Cola, Samsung, Nike. Это не было похоже на её сны. Там, во снах, был только песок. Бескрайний, золотистый, дышащий жаром. Широкая река, медленная, как время. И тишина — такая глубокая, что слышно, как падают звёзды. Вечерняя прохлада, запах сушёной рыбы и цветущего лотоса. И девушка в белом, стоящая на балконе среди розовых колонн. Здесь, в реальном Каире, не было тишины. Не было покоя. Здесь были тысячелетия, наваленные друг на друга — римские стены, арабские мечети, колониальные особняки и современные бетонные коробки. Всё это жило, дышало, спорило, дралось, мирилось и продолжало существовать в невероятном, невозможном равновесии. Но где-то под всем этим — Белла чувствовала кожей — лежало то, древнее. То, что звало её. То, что ждало. Отель оказался небольшим, но чистым. Белла расплатилась с водителем — он назвал цену, она не торговалась, потому что у неё не было сил, да и сумма была смешной по лондонским меркам. Парень рассыпался в благодарностях, поцеловал купюры и укатил, сигналя на прощание. В холле отеля пахло кофе и чем-то сладким — возможно, халвой. За стойкой сидел пожилой мужчина в очках, читающий газету на арабском. Он поднял глаза, кивнул Белле, взял её паспорт, что-то записал в толстую тетрадь, протянул ключ — настоящий, металлический, с тяжёлой пластиковой биркой, на которой было выгравировано: *Room 304*. — Лифт там, — сказал он на хорошем английском, махнув рукой в сторону коридора. — Завтрак с семи до десяти. Если что-то нужно, звоните на ресепшн. Добро пожаловать в Египет. Белла поблагодарила, взяла чемодан и пошла к лифту — старому, скрипучему, с дверями-гармошкой, которые нужно было закрывать вручную. Кабина пахла пылью и сигаретным дымом, и Белла почему-то улыбнулась этому запаху. В Лондоне она ненавидела, когда кто-то курил в лифте. Здесь это казалось уместным. Частью общего безумия. Номер оказался маленьким, но уютным. Белая постель, деревянный пол, кондиционер на стене, который гудел как реактивный двигатель, но хотя бы хорошо давал прохладу. Стены были выкрашены в нежно-персиковый цвет — почти такой же, как колонны из её снов. Маленький балкон выходил на восток, и на подоконнике стоял горшок с засохшим кактусом. Белла бросила чемодан на кровать, скинула кроссовки и подошла к окну. Раздвинула занавески — тяжёлые, бархатные, пахнущие временем. И замерла. Вдалеке, за крышами домов, за минаретами, за клубами выхлопных газов и пылью тысячелетий, виднелись пирамиды. Три треугольника на горизонте, золотые в лучах заходящего солнца. Они были не такими, как на открытках — не гладкими, не идеальными, а ступенчатыми, обветшалыми, потрескавшимися от времени. Но в этом было их величие. Они стояли здесь, когда Каира ещё не было. Когда вместо города были пески, а по реке плавали лодки великих фараонов. Они видели империи, которые рождались и умирали, видели завоевателей, которые приходили и уходили, видели, как сменялись боги, языки, законы. Но они сами были вечными. Белла смотрела на них, и сердце её колотилось где-то в горле, мешая дышать. По коже — от шеи до запястий, от запястий до кончиков пальцев — пробежали мурашки. Пирамиды золотились, солнце садилось за ними, окрашивая небо в лиловый и розовый — те самые цвета, которые она видела во снах. Город внизу гудел, сигналил, молился, жил. А Белла стояла у окна, прижав ладонь к холодному стеклу, и чувствовала, как что-то огромное, древнее, невыразимое поднимается из глубин её существа, заполняя пустоты, о которых она даже не подозревала. После этого момента всё стало казаться родным. Запах специй в холле. Шум улицы за окном. Скрип лифта. Сухой кактус на подоконнике. Даже кондиционер, гудящий как старый реактивный двигатель, — всё это было *правильным*. Не привычным. Не удобным. А правильным — в том глубинном, дорефлекторном смысле, который не поддаётся логике и медицинскому анализу. Белла отошла от окна, села на кровать, провела рукой по прохладной белой простыне. Взяла телефон — он показывал 18:47 по местному времени, 16:47 по Лондону. Три пропущенных от Софи, одно сообщение от Джеймса: «Не умирай там от жары. Мы с Оливером спорим, привезёшь ли ты нам настоящий египетский сувенир или очередную кружку, но теперь с пирамидами. Я ставлю на кружку». Белла улыбнулась, и быстро ответила: «Я привезу не кружку. Максимум что получите это маленькие магнитики на холодильник». Она отложила телефон, сняла рубашку — мокрую от пота, прилипшую к телу, — и надела лёгкую футболку из чемодана. Включила кондиционер на полную мощность, легла на кровать, уставившись в потолок. На побеленной поверхности был виден едва заметный узор — трещины, похожие на карту реки. Нил, наверное. Или что-то другое, древнее, что она должна была увидеть. *Завтра*, — подумала она. — *Завтра я поеду в Луксор. Найду Долину Царей. Найду гробницу. Найду её.* Или не найду ничего, кроме песка и пыли. Но что-то внутри — то самое, что щёлкнуло, когда она вдохнула каирский воздух, — подсказывало: она найдёт. Обязательно найдёт. Белла закрыла глаза. За окном муэдзин начал петь азан — протяжно, красиво, на языке, которого она не понимала, но который звучал как самая правильная музыка в мире. Голос плыл над городом, смешиваясь с сигналами машин и криками торговцев, и в этом хаосе была своя гармония. Она не заметила, как уснула — без снов, без видений, без девушки в белом. Только жар, только песок, только тяжёлое, ровное дыхание города, который помнил её раньше, чем она родилась. А завтра должно было начаться самое главное.

***

На следующее утро она взяла билет на поезд до Луксора. Вокзал Каира — Рамзес, как гласила табличка на арабском и английском, — встретил её привычным хаосом. Люди, чемоданы, носильщики, крики, объявления на двух языках, запах крепкого кофе и жареных семечек. Белла купила билет в окошке с табличкой «First Class» — пластиковую карточку с арабской вязью и непонятной ей цифрой платформы. Она не стала уточнять. Почему-то ей казалось, что она найдёт дорогу сама. Платформа оказалась седьмой, как она и предположила. Поезд стоял на рельсах — старый, обшарпанный, но внутри удивительно чистый. Вагон первого класса напоминал купе из старых фильмов: мягкие сиденья, бархатные шторы, столик с салфеткой и маленькая лампа для чтения. Кондиционер работал на полную мощность, и Белла поёжилась от холода после уличной жары. Поездка занимала несколько часов. Белла села у окна — место 14A, как в самолёте, и эта случайная цифра показалась ей знаком добрым, — и смотрела, как за стеклом медленно плывёт Египет. Сначала была пустыня. Бескрайняя, золотистая, холмистая, с редкими кустиками колючей растительности, которые цеплялись за жизнь вопреки всему. Песок переливался под солнцем, создавая миражи — то воду, то оазисы, то города, которых не существовало. Белла смотрела на них и думала о том, как легко здесь, в этой пустоте, сойти с ума. Или — обрести себя. Потом пустыня расступилась, и начались зелёные поля. Это было похоже на чудо — резкая, почти болезненная смена декораций. А потом поля снова сменились пустыней. И так несколько раз — зелень, песок, зелень, песок, как дыхание земли, как пульс древней реки, которая не знает усталости. Нил тянулся вдоль железной дороги — широкий, спокойный, величественный. Он был не синим, как на фотографиях, а серо-голубым, цвета старого серебра, с золотыми бликами от солнца. По нему плыли лодки — парусные фелюги с белыми треугольниками парусов, моторные баркасы, гружёные песком, и маленькие рыбацкие лодчонки, в которых сидели люди в соломенных шляпах и удилищами в руках. Белла смотрела на реку, и сердце её замирало. Это была та же река, что во снах. Та же широкая, медленная, вечная. Она узнала её не умом — телом. Каждая клетка пела, когда Белла смотрела на эту воду, и она не могла объяснить почему. — Вода из крана? — спросила она у проходившего мимо проводника, показывая на бутылку, которую держала в руке. — Не пейте, мадам, — ответил тот с улыбкой. — Купите бутилированную. Для желудка лучше. Белла кивнула и отставила бутылку в сторону. Не потому, что боялась за желудок. А потому, что ей вдруг показалось неправильным пить эту воду — ту, что текла мимо, древнюю, святую, — из пластиковой бутылки. Это было бы кощунством. Или безумием. Она не знала. В Луксоре она вышла на вокзал и сразу почувствовала разницу. Каир был шумным, суетливым, современным — город, который живёт здесь и сейчас, не оглядываясь на прошлое. Луксор был другим. Он был древним. Даже воздух здесь пах иначе — не бензином и выхлопными газами, а пылью, жарой и чем-то неуловимым, что Белла назвала бы временем. Тысячелетия, которые лежали под ногами, в каждом камне, в каждом вздохе. Это всё ещё было не то. Не её сны. В снах был только песок, река и вечерняя тишина. Здесь были люди, дома, машины, крики торговцев и звон колокольчиков на шеях лошадей. Но что-то внутри — то самое, что щёлкнуло в Каире, — теперь вибрировало на другой частоте. Ближе. Правильнее. Она нашла небольшой отель на набережной — «Nile Lotus», как гласила вывеска на арабском и английском. Трёхэтажное здание с террасой на крыше, увитой бугенвиллеей. На ступеньках спал рыжий кот, свернувшись клубком, и даже не пошевелился, когда Белла перешагнула через него. Внутри было прохладно и тихо. Пол выложен керамической плиткой в восточном стиле, на стенах — фотографии Луксора прошлого века, чёрно-белые, с пальмами и фелюгами. За стойкой сидел молодой человек с аккуратной бородкой и в очках в тонкой оправе. — Добро пожаловать, — сказал он на хорошем английском. — У вас есть бронь? — Нет, — Белла достала паспорт. — Нужна комната с видом на Нил. На пару дней. Возможно, дольше. — У нас есть свободная на втором этаже. — Он пролистал журнал, что-то пометил карандашом. — 50 долларов в сутки. Завтрак включён. Белла кивнула. Расплатилась наличными — доллары, которые она обменяла ещё в Лондоне, на всякий случай. Получила ключ — на этот раз пластиковую карту, не металлический, как в Каире, и поднялась наверх. Номер был маленьким, но чистым. Белая постель, деревянная мебель, кондиционер на стене и большое окно, выходящее на реку. Белла подошла к окну, раздвинула занавески — и замерла. Нил был прямо перед ней. Широкий, сверкающий, с лодками, которые скользили по его глади, как призраки. На том берегу виднелись пальмы, а за ними — Фиванские горы, жёлтые, выжженные, хранящие в своих недрах гробницы фараонов. Солнце стояло высоко, и вода искрилась тысячами бликов, слепя глаза. Белла постояла у окна несколько минут, просто дыша. Потом переоделась — надела лёгкие брюки цвета хаки, хлопковую рубашку с коротким рукавом, кепку от солнца — и вышла на улицу. Город жил своей жизнью. Набережная была заполнена туристами — европейцами в панамах и шортах, азиатами с зонтиками от солнца, американцами в футболках с надписью «I love NY». Торговцы сидели за прилавками с сувенирами — папирусы, статуэтки, амулеты, футболки с пирамидами, кальяны, браслеты из полудрагоценных камней. Их крики сливались в единый гул: «Look, madam! Very cheap! Special price just for you!» — и каждый тянул к Белле свои товары, надеясь, что она остановится. Повозки, запряжённые лошадьми, цокали копытами по асфальту, конкурируя с тук-туками и такси. Лошади были худыми, с натруженными ногами и грустными глазами, и Белла каждый раз отводила взгляд, когда видела их. Дети бегали между взрослыми, играя в догонялки, — мальчишки в футболках с Месси и девчонки с косичками и бантами. Они смеялись, кричали, и их смех был единственным звуком, который не раздражал, а радовал. Белла шла по набережной, смотрела на реку и чувствовала, как внутри неё нарастает странное, пугающее спокойствие. Не то, которое приходит после операции, когда всё сделано правильно. И не то, которое дарит алкоголь. А то, которое бывает перед важным решением — когда выбора уже нет, осталось только идти вперёд. Она не знала, что ищет. Не знала, что найдёт. Но знала, что должна. Она подошла к стойке туристического агентства — маленького, с выцветшей вывеской «Luxor Travel» и наклейкой TripAdvisor на двери. Внутри было прохладно, работал кондиционер, и пахло бумагой и мятным чаем. На столике лежали брошюры — глянцевые, красочные, с фотографиями храмов, гробниц, закатов над Нилом. За стойкой сидела женщина, раскладывая брошюры по стопкам. У неё были тёмные, длинные волосы, собранные в низкий хвост, и очень тёмные глаза — не карие, а почти чёрные, как ночное небо без звёзд. На ней была белая блузка, простая, без украшений, и тонкие золотые серьги-гвоздики. Она подняла голову, когда Белла вошла, и улыбнулась — вежливо, профессионально. — Добрый день, — сказала Белла, чувствуя, как голос её звучит чуть хрипло после долгой дороги. — Мне нужен гид. В Долину Царей. — Долина Царей? — переспросила женщина, и её тёмные глаза скользнули по лицу Беллы — изучающе, внимательно, как будто она искала что-то в чертах, в морщинах, в выражении. — Есть экскурсии каждый день. Групповые и индивидуальные. Групповая — 20 долларов, индивидуальная — 50. Включает трансфер, входные билеты и гида. — Давайте групповую экскурсию, — сказала Белла, уже открывая кошелёк. — Но я хочу посмотреть гробницу фараона Менкефора. Женщина замерла. Её руки перестали двигаться. Одна брошюра, которую она держала, выскользнула из пальцев и упала на пол, но она не заметила. Она смотрела на Беллу долгим, тяжёлым взглядом, в котором было что-то, чего Белла не могла прочитать. Удивление? Страх? Потом на её лице появилась улыбка, но она немного дрогнула — на секунду, на долю секунды, так быстро, что Белла не была уверена, не показалось ли ей. Но улыбка вернулась на место, тёплая, профессиональная, ничем не выдающая волнения. — Менкефор? — повторила женщина, и голос её чуть дрогнул на последнем слоге. — Очень редкий выбор. Не самый известный фараон. Не Рамзес, не Тутанхамон, не даже Хатшепсут. Многие туристы даже не знают, кто это. — Я знаю, — ответила Белла, и сама удивилась твёрдости своего голоса. — Но мне нужно увидеть именно его гробницу. Пауза. Тишина, которую нарушал только гул кондиционера и далёкий крик торговца на улице. — Менкефор, — медленно повторила женщина, словно пробуя имя на вкус. В её чёрных глазах мелькнуло что-то странное — не удивление, не любопытство, а скорее древняя, усталая мудрость. — Это имя нечасто услышишь здесь. Даже среди тех, кто изучает Долину годами. Откуда вы о нём узнали? Белла не знала ответа. Или знала, но не могла объяснить. Или чувствовала, но не находила слов. Как объяснить человеку, что фараон по имени Менкефор приходил к ней во снах? Что она видела его гробницу? Что она слышала его голос — или не его, а чей-то другой, но связанный с ним неразрывной нитью? — Не знаю, — честно ответила она. — Я где то прочла его имя, и заинтересовалась его историей. Женщина смотрела на неё долгим взглядом. В её чёрных глазах, казалось, отражались тысячелетия — такая же древняя усталость, такая же глубокая тишина, как у самой земли, на которой они стояли. Потом она улыбнулась — не профессиональной улыбкой, а по-настоящему, с теплотой, которая тронула Беллу до глубины души. — Меня зовут Аменти, — сказала женщина, протягивая руку для знакомства. Её ладонь была тёплой, сухой. — Я буду вашим гидом. Гробница Менкефора находится в отдалённой части Долины, туда редко водят группы. Не все смотрители знают о её существовании. Нам придётся отойти от основного маршрута. — Это не проблема, — сказала Белла. Аменти кивнула, словно только этого и ждала. — Экскурсия завтра утром. Выезд в семь часов от вашего отеля. Вас устроит? — Да, — кивнула Белла. — Вполне. Аменти записала что-то в блокнот — на арабском, быстрыми, уверенными движениями. Белла заметила, что у неё красивые руки — длинные пальцы, ухоженные ногти без лака, и на левом запястье — тонкий золотой браслет с маленькой подвеской в виде красного, боевого меча. — Возьмите с собой воду, головной убор и удобную обувь, — сказала Аменти, возвращаясь к профессиональному тону. — В Долине жарко, даже утром. И не забудьте фотоаппарат, если хотите снимать. В некоторых гробницах фотографировать запрещено, но я если что предупрежу. — Спасибо, — Белла взяла визитку — «Amenti. Licensed Tour Guide. Luxor» — и положила её в карман. Она вышла из агентства и остановилась на набережной. Нил сверкал под солнцем — миллионы искр, танец света и воды, который длился тысячелетия. На том берегу, за пальмами и полями, высились Фиванские горы, жёлтые и безмолвные, как стражи времени. Где-то там, в их недрах, лежала гробница фараона Менкефора. Фараона, о котором она ничего не знала. Которого не существовало в учебниках, в документальных фильмах, в официальной истории. Но который иногда был — в её снах. В её видениях. *Завтра,*— подумала Белла, глядя на реку. — *Завтра я узнаю, зачем я здесь.* Она постояла ещё немного, вдыхая воздух, который пах пылью, рекой и чем-то сладким — возможно, цветущими деревьями, которые росли вдоль набережной. Потом развернулась и пошла в отель. Нужно было подготовиться. Выспаться. Набраться сил. Потому что завтра начиналось то, ради чего она прилетела сюда. Завтра начинался ответ. Или — встреча.