You are my goal

21 марта 2024

      Костюм облегал её так плотно и мягко, будто держал за плечи, как старший брат, защищая от шторма. Ткань была гладкой, прохладной, с тем особенным запахом свежевыглаженной одежды, в котором смешивались дымка утюга и тончайшая нить лаванды.       Он давал ей хоть крошечную опору, когда собственное тело снова предало.       Потому что, будь она в платье, а значит и в туфлях — даже на смешном, почти насмешливом низком каблуке — её голова заломилась бы болью.       Не обычной — той, что выбивает дыхание и делает мир слишком ярким, слишком громким, слишком резким.       Ночью её опять накрыло.       Её память — предательская сука — снова выдернула её из сна.       С криком, с рывком, с тем самым движением, когда сначала сердце бьётся об рёбра, а потом тело уже не успевает и хаотично бросается в сторону.       Она ударилась головой об изголовье — резкий, тупой, металлический звук и вспышка белого света внутри черепа.       Как будто по ней прошлись молотом.       Врач был спокоен, как обычно.       Сказал: «ничего критического».       И сказал второе — то, что било куда больнее:       — Ни линз, ни очков. Глазам нужен полный покой.       Покой…       Она бы рассмеялась, если бы не было так тошно.       Теперь она видела мир как туманную акварель — без границ, без лиц, без опор.       И эта трость…       Эта тонкая, белая палка была в руке настолько неправильно, что пальцы иногда сводило судорогой.       Она ненавидела зависимость.       Ненавидела ощущение слабости.       Ненавидела тот факт, что сегодня должна появиться на мероприятии — слепая, раздражённая и не способная скрыть ни одного чувства.       Но выбора у неё не оставили.       И тело не оставило.       Коридор, где она ждала родителей, был пропитан мягким светом — тёплым, почти масляным, который расплывался перед глазами, будто его держали под водой.       Она слышала всё: шорох вентиляции, негромкий щелчок термостата, приглушённые шаги прислуги и охраны в дальнем коридоре.       Слепота обостряла каждый звук, каждый запах.       Запах воска от мебели.       Запах старого ковра.       Запах собственных нервов, раскалённых, как провода.       Её пальцы снова и снова проходили по рельефным буквам списка гостей — она знала его наизусть, но прикосновения были как мантра, как попытка успокоить бешеное сердце.       Семь советников.       Шесть представителей элиты.       Четыре иностранных делегаций.       Но пальцы всякий раз возвращались к одной строке.       К одному имени.       Вай.       От этого имени внутри всё сжималось.       Будто сердце принималось биться чуть ближе к горлу.       Она не понимала, что это за тень, что эта дрожь под грудиной.       Беспокойство из-за того, что она сегодня уязвима?       Или что рядом будет Вай?       Шаги родителей она услышала ещё раньше, чем увидела их размытые силуэты — мама, чуть ускоренная, отец, мягкий в движениях.       Они тихо переговаривались — осторожно, так, будто боялись дотронуться до её тонкого, хрупкого настроения.       Кейтлин повернула голову.       Губы сжались в тонкую линию — упрямую, горькую.       Трость в руке казалась острее, чем должна быть.       Она просто прошла мимо них — быстро, уверенно, насколько позволяла неуверенность в собственном зрении.       Не сказала ни слова.       Тобиас и Кассандра обменялись взглядом, тяжёлым, немым.       Тобиас шепнул жене, чуть сжав её руку:       — Дай ей немного времени.       Они последовали за ней — в тишине, которая казалась слишком громкой.       В машине воздух казался тесным, насыщенным запахом кожи, кондиционера, и тех самых пряных духов матери, которые всегда ассоциировались у Кейтлин с силой и теплом.       Снаружи Пилтовер был океаном огней — длинные золотые полосы света растягивались, будто мир тоже размылся вместе с её зрением.       Охрана ехала впереди и сзади — привычный кокон безопасности, который сегодня действовал ей на нервы.       Кассандра смотрела на дочь так, как мать смотрит на ребёнка, который вырос слишком быстро и слишком больно — с нежностью и страхом, которые трудно признать.       Кейтлин сидела прямо, выверено, будто удерживая себя в этой позе силой мысли.       Её пальцы сжимали трость так крепко, что костяшки побелели.       — Джейса сегодня не будет, — осторожно сказала Кассандра. — Он плохо себя чувствует.       Кейтлин фыркнула — резко, устало:       — «Плохо себя чувствует»… конечно. Уверена, Виктор сейчас показывает ему какой-нибудь свой новый гайка-болт, вот они и плохо себя чувствуют вместе. Научно, очень научно.       Кассандра впервые за весь вечер мягко улыбнулась.       Не от шутки — от того, что дочь вообще говорит.       Пауза.       Натянутая, но не пустая.       — Нам сообщили о новом человеке в ноксианской делегации, — продолжила она, тише. — Дополнительный представитель.       Кейтлина словно ударило током — спина чуть напряглась, пальцы крепче сжали трость.       Она прикрыла глаза и пробормотала:       — Если там будет Мэл… — медленно произнесла она. — И без Джейса… Чудесно. Придётся вытащить его из его лабораторного рая и посадить рядом. Раз уж он единственный, кто может эту Медарду держать в рамках.       Голос у неё дрожал — не от страха, от злости.       От усталости.       От попытки шуткой удержать равновесие.       Кассандра взяла дочь за руку.       Аккуратно.       Но Кейтлин всё равно вздрогнула, резко, нервно — словно её задели по ране.       — Мама! — она повернула голову, хмурясь. — Предупреждай… когда трогаешь. Ладно?       — Прости, — мягко сказала Кассандра, поглаживая её ладонь так осторожно, будто держала драгоценный, треснувший кристалл. — Просто… постарайся не ссориться с ней. Хотя бы сегодня. Нам очень нудно достигнуть новых соглашений.       Кейтлин выдохнула — раздражённо, устало, обречённо:       — У меня всё равно нет выбора.       Родители снова обменялись взглядом.       Отец — через зеркало.       Мать — прямо, с заботой, от которой болело сердце.       Тобиас прокашлялся — театрально, старомодно, как всегда.       — Ну… — начал он, — заходит улитка как-то в бар…       Кейтлин сначала обречённо выдохнула…       А потом — пусть и на долю секунды — губы дрогнули.       Едва заметно.       Но это была улыбка.       Настоящая.       Такая уставшая, что казалась драгоценной.

***

      Вай замерла перед зеркалом, будто перед экзаменом, который никто не назначал, но от которого зависела вся её жизнь.       Зеркальная поверхность была чуть запотевшей после душа, и её отражение казалось мягче, чем в реальности — словно пыталось утешить, а не судить.       На ней был костюм.       Не просто бордовый — глубокий, насыщенный, цвет тёмной ягоды под вечерним небом.       Ткань плотная, тяжёлая, почти что броня, из трёх слоёв, которые сидели на ней строго и точно, подчёркивая силу плеч, линию талии, резкость её движений.       При каждом вдохе ткань едва шуршала — уверенно, почти властно, как выдох человека, который привык идти вперёд, даже когда трясутся колени.       Она выбрала этот костюм не ради красоты.       Он должен был светиться на фоне любого зала, любого дипломатического сборища.       Она должна быть пятном цвета, знакомым ориентиром.       Должна быть видимой для той, кто сегодня почти ничего не увидит.       Кейтлин будет без линз.       Без очков.       С тростью.       С упрямством, которое могло бы подпереть Пилтоверскую башню, если бы та когда-нибудь шатнулась.       Значит, Вай — её маяк.       Вай склонялась ближе к зеркалу, поправляя волосы.       Розовые пряди, обычно живущие своей жизнью, сегодня уложены аккуратнее — почти парадно.       Очки сидели ровно, блестящие линзы ловили свет, делая её выражение более серьёзным, чем она привыкла.       На столике рядом лежал планшет с заметками.       Экко работал над этим сутки, едва не упав лицом в клавиатуру.       Он подготовил всё:       кто именно в делегациях Демассии, Ноксуса, Ионии и Бездны;       их ранги, истории, связи, любимые темы разговоров;       какие семьи сейчас на грани скандала;       кто живёт под маской благородства, скрывая сделки с тенью;       кто будет пытаться улыбаться, пока мечтает воткнуть нож в чью-то спину.       Вай прочитала всё.       Запомнила больше, чем собиралась.       Хотя понимала — находиться рядом ей придётся в основном:       — рядом с четой Кирамман,       — рядом с Ревеком,       — или рядом с Кейтлин.       И последнее… было главным пунктом.       Она снова всмотрелась в себя.       Пробовала разные улыбки.       Одна — мягкая, неловкая, почти домашняя.       Отражение выглядело так, будто она пытается извиниться за собственное существование.       Вторая — дерзкая, с легким прищуром, знакомая ей, привычная для уличных разговоров.       Но теперь казалось, что эта дерзость ломает весь дипломатический фасад.       Третья — странная.       Как будто она застала сама себя врасплох.       Вай сморщила нос и выдохнула сквозь зубы:       — Чёрт.       Потом вспомнила, как Экко, неподъёмный зануда, скривился и сказал:       «Когда ты улыбаешься вот так, ты напоминаешь маньяка, который выбирает жертву. Сделай с этим что-нибудь».       Она покачала головой.       — Ага. Проще простого. — буркнула она себе под нос.       Вай ещё раз провела пальцами по волосам — почти нервно.       Сняла и снова надела очки.       Проверила застёжки на манжетах.       Выпрямилась, прижав плечи чуть сильнее, словно строила себе новую осанку.       На тумбочке лежала тонкая, строгая сумка.       В ней — документы, карты, копия списков гостей, старый значок какой-то рок-группы, два набора заметок и наушники.       Она взяла наушники, вставила их в уши.       Аудиозапись, сделанная Экко, включилась сразу:       тихий голос зачитывал выдержки из медицинского досье Кейтлин.       Проблемы со зрением.       Триггеры.       Последствия перенесённых травм.       Что категорически нельзя.       Что можно.       Как снизить нагрузку.       Какие симптомы опасны.       Какие — терпимы.       Вай слушала молча.       Запоминала.       Каждую строчку.       Каждый риск.       Каждое слово, в котором скрывалось: «Береги её».       Ей нужно было знать Кейт полностью.       Не только её историю.       Её рациональность.       Её упрямство.       Её уязвимости тоже.       Чтобы не допустить ни одного просчёта.       Она поднялась, резко, будто отбрасывая тень сомнений.       Посмотрела на себя в зеркало в полный рост — отражение уверенное, резко очерченное, готовое ко всему, что может принести вечер.       Щёки чуть тронула нервная тень, но она втянула воздух, заставляя лицо снова стать спокойным.       И тихо, мрачно пробормотала:       — Какая, к чёрту, Кейт… Она — цель.

***

      Кейтлин сделала глубокий вдох — такой, каким дышат перед тем, как прыгнуть в холодную воду.       Господи.       Всего несколько минут в этом душном раю тщеславия — а усталость уже тянет плечи вниз, как мокрый плащ.       На лице — маска.       Тонкая, светская, отрепетированная до автоматизма.       Улыбка ровная, как прямая линия на чертеже, ни на миллиметр не дрогнет.       Губы слегка изогнуты, глаза «живые», подбородок гордый — всё идеально, всё по правилам игры, в которую она давно разучилась верить.       Окружение гудело, как улей.       Такие же разговоры, как всегда:       о детях, что «добились всего сами» (ха, конечно),       о последних покупках, будто предмет роскоши — это новая степень святости,       о связях, проектах, победах, которыми можно блеснуть, как перьями павлина.       До основной части вечера тут все развлекались:       кто — наслаждаясь собой,       кто — подлизываясь к кому надо,       кто — строя политическое будущее на сантиметр за раз,       словно мажут маслом бутерброд, который потом сами и сожрут.       Кейтлин держала бокал с гранатовым соком.       Густым, тёмным, похожим на вино — удобно.       Пусть думают, что пьёт.       Пусть не задают вопросов.       Пусть не лезут с пустыми тостами и ещё более пустыми советами.       Ей пить нельзя.       Надолго.       Строго.       Сколько бы она ни мечтала — просто отключиться, уплыть, провалиться в забытьё, которое не требует силы воли.       Чтобы утром проснуться с похмельем, а не с той же реальностью, от которой уже хочется взвыть.       Но нет.       Запрет — значит запрет.       И именно в этот момент она услышала его.       Тот голос.       Мягкий, будто смазанный мёдом.       Ласковый — настолько, что хочется вытереть уши полотенцем.       Приторный, словно сахарная нить, готовая удушить.       — Привет, моя дорогая…       Боже.       Только не она.       Кейтлин натянула улыбку.       Неискреннюю, блестящую, светскую — такую, которую носят, когда все камеры мира будто смотрят тебе в спину.       Повернулась на голос — и разумеется, не увидела лица.       Только расплывчатое тёмное пятно в тёмном платье, колышущееся в море света.       Но Мэл она узнала бы по одному только дыханию рядом.       И ненавидела бы так же легко.       Мэл Медарда.       Кейтлин сделала вдох поверх раздражения и выдала радостный, почти игривый тон:       — О, Мэл, мы так давно не виделись!       Объятие — формальное, театральное.       И Кейтлин не удержалась:       её трость «случайно» качнулась и аккуратно ткнула Мэл в голень.       Ах да.       Совсем случайно.       Она тут же изобразила извинения — легкие, вежливые, превосходно фальшивые.       И в этот миг…       в нос ударило.       Запах.       Тот самый.       Ядовито-пряный, резкий, ноксианский.       Сложный, тяжёлый, как вооружённый приказ.       У неё аллергия.       Сильная.       Проверенная годами и врачами.       Глаза мгновенно начали пощипывать — не больно, пока терпимо, но обещая скорое пекло.       Нос заложило так резко, будто кто-то забил его ватой.       Горло чуть сжалась.       Надолго рядом стоять нельзя — она закашляет, не сможет вдохнуть, а дальше…       Это опасно.       Реально опасно.       И делегации всегда предупреждают.       Это входит в пакет обязательной информации.       Все знают, все обязаны учитывать.       А Мэл знала ещё с детства.       С их детских игр.       С тех дней, когда маленькая Кейтлин хватала воздух ртом, а маленькая Мэл просто смотрела.       И всё равно надушилась.       Правильно подобрала концентрацию.       Как нож, оставленный на столе — вроде бы случайно, но с намерением.       Сука.       Конечно.       Кейтлин стояла, улыбалась, как будто всё идеально.       Внутри — злость, боль, аллергия, раздражение и желание вот прямо сейчас выйти на балкон и наорать в ночной воздух.       Как же будет тяжело…

***

      Вай пожала руку Синджеду Ревеку — краткое, сухое движение, будто касалась не руки министра, а старого хирургического инструмента, давно потерявшего блеск. Он был лысым, словно отполирован вечно горящими лампами в его лабораториях; правую часть лица пересекал старый, уродливый ожог, кожа там была натянутая, блестящая, как плохо натянутый барабан. Правый глаз — пустой, мутный, выцветший. Полоска давно умершего зрения.       Он был министром здравоохранения. А ещё — человеком, который слишком быстро понял, что совесть можно спокойно продать, если цена — удобство и власть.       Ревек лениво сделал глоток из бокала, не глядя на неё, будто она была не человеком, а очередным инструментом, который должен работать в его руках.       — Тебе нужно идти дальше, — молвил он тоном, будто диктовал список покупок. — Бакалавриата мало. Для легенды нужен масштаб. Ординатура, Вай. Престижная. Громкая.       Вай хмыкнула и подняла свой стакан с водой.       — Ты серьёзно считаешь, что мне дадут место в ординатуре, когда я даже бакалавр-то формально не закончила?       — Формальности — для тех, кто никому не нужен, — отмахнулся Ревек. — Ты же у нас — перспективная. Странно будет, если ты не продолжишь обучение. Народ любит истории о восхождении.       «Народ любит сказки», — подумала Вай, но вслух сказала другое:       — Значит, ты всё организуешь.       Ревек приподнял бровь — пытаясь понять, шутит она или нет — но Вай уже развернулась.       — Жду новостей, — бросила она через плечо, не удостоив его больше ни взглядом.       Она двинулась дальше по залу.       Пространство совета было украшено сдержанно, но дорого: светлые колонны, мягкий золотистый свет, тонкий аромат цитрусов и дорогого вина. Официанты скользили меж гостей почти бесшумно — белые тени среди шелков, костюмов и политических улыбок.       Вай наблюдала.       Как делегаты из Демассии вкрадчиво зажимают советников в разговоры, едва ли не кланяясь в попытках получить поблажки в торговле.       Как представители Ионии мягко, но настойчиво ведут свою игру.       Как ноксианцы давят взглядом, словно всё вокруг — шахматная доска, и они ищут, к кому бы пристроить новую фигуру.       Кассандра Кирамман — окружена плотным кольцом дипломатов, словно солнце, вокруг которого мечтают вращаться все политические планеты.       Тобиас — чуть в стороне, но её слово ловили охотнее, чем бокалы с вином.       Остальные советники — Сало, Шулы, Торман, Хоскель, Болбок — выглядели просто тенью. Частью декора. Приложением к власти, которая давно жила в фамилии Кирамман.       Но искать нужно было не их.       Нужно было найти королеву этой политической доски.       Ту, ради которой она вообще сегодня сюда пришла.       Ту, ради которой надела этот бордовый костюм, чтобы быть заметной даже человеку, который едва видит мир.       Кейтлин Кирамман.       И Вай увидела её почти сразу.       Увидела — и на мгновение забыла, как дышать.       Господи.       Кейтлин была… красива.       Та красота, от которой язык сам прилипает к нёбу, а мозг пытается пощёчиной вернуть тебя к здравому смыслу. И Вай мысленно дала себе эту пощёчину, повторяя: она — цель. цель. цель. Никаких эмоций. Никаких слабостей.       Но взгляд всё равно скользнул чуть дольше, чем стоило.       И там, рядом с Кейтлин, стояла Мэл Медарда.       В идеальном чёрном платье, которое сидело на ней так, будто было сшито на коже, а не на ткани. Золотые татуировки на тёмной коже сияли мягкими всполохами — особая ноксианская техника, древняя, дорогая, болезненная. Волосы гладко собраны. Осанка — королевская. Улыбка — хищная.       И между ними — застоявшийся воздух. Старый. Тяжёлый. Острый.       Вай знала, что они всю жизнь были друзьями. Детство, общие воспоминания, дипломатические игры.       Но… что-то было не так.       И это «не так» Вай чувствовала каждой клеткой кожи.       Может, дело в том, как Кейтлин будто бы пыталась отодвинуться от Мэл — едва заметно, но достаточно, чтобы внимательный глаз выхватил это.       Может, в том, как Мэл смотрела на трость Кейтлин — не открыто с презрением, но с тем самым снисходительным оттенком, от которого у Вай в груди поднимается волна ярости.       Вай сузила глаза.       Нет. Подходить прямо сейчас было рано.       В этой игре нужно было сначала наблюдать.       Понять расстановку фигур.       Понять слабые места.       Пока что она лишь позволила себе тихий выдох и шагнула ближе — не вступая в круг, но входя в зону видимости.       И чем дольше Вай смотрела, тем сильнее в ней росло чувство:       медленно, почти ласково, но уверенно —       над Кейтлин нависает опасность. И Вай должна понять, откуда она идёт.

***

      Кейтлин почувствовала, как в груди поднимается тот самый знакомый приступ — вязкая паника, тяжелым комком застревающая под ключицами. Воздух будто стал гуще, горло царапало изнутри. Чёрт. Она уже проглотила антигистаминную таблетку, спрятав жест дрожащих пальцев за изящным движением, но лекарство упрямо не работало. Нос заложило так, будто кто-то изнутри зажал ноздри пальцами, глаза жгло — как в ветреный день, когда пыль шуршит прямо по роговице.       А Мэл наблюдала.       Не так, как друг. Не так, как соперник. Скорее как человек, который разглядывает трещинку на бокале: любуется тем, как красиво она расползается.       Кейтлин сглотнула сухим, болезненным движением, кашлянула — стараясь выдать это за легкое прочищение горла, будто ей просто попался слишком кислый сок. Она повернулась на голос Мэл, видя лишь черное платье расплывчатым пятном, и произнесла ровно, почти холодно:       — Как дела у миссис Медарды?       Акцент — намеренно формальный. Остро, как укол шпилькой под ребра.       Акцент на «миссис» был ядом. Ядом холодным, негромким, но точным. Девять месяцев. Девять грёбаных месяцев с момента «таинственной» смерти отца Мэл. Слишком точная дата. Слишком хлёсткий удар.       Улыбка Мэл стала шире, хищнее, и она почти ласково взяла Кей под руку, увлекая к столу с закусками. Рука Кейтлин автоматически сильнее сжала белую трость.       — Моя мама прекрасно себя чувствует, — мурлыкнула Мэл, — и, к счастью, её взгляд на мир не затуманивают… амбиции.       Ох. Вот так. Прямо между рёбер. Старым, заржавевшим ножом.       Кейтлин сделала вид, что её забавляет этот выпад. Легкая, аккуратная усмешка — отточенная годами политических игр. Она допила гранатовый сок, точно поставила бокал на белую скатерть и сказала ровно, почти тихо, но так, чтобы слышали:       — Рано или поздно Амбесса получит то, что заслужила.       Мэл закатила глаза. Кейт этого не видела, но почувствовала. Она знала её слишком хорошо — знала звук натянутых нервов, знала ритм дыхания, знала, как пахнет раздражённая Мэл.       — Боги, Кейт, — процедила та, наклоняясь ближе. — Тебе бы пора перестать видеть трагедию в каждом углу. Мир не вращается вокруг твоей семьи. И моя мать не обязана нести ответственность за твои травмы.       Пауза. На вдохе — сладкий яд духов. На выдохе — металлический привкус злости.       Мэл наклонилась ближе, почти касаясь губами уха Кейтлин. Её голос был шёлком, пропитанным ядом:       — А может… никто тебя и не «заказывал». Может, твоя милая бывшая просто устала выслушивать бесконечное нытьё пилтоверской звёздочки?       Сердце Кейтлин ударило глухо, как кулак по двери. Пальцы дрогнули на рукояти палки.       Она могла бы сорваться. Запульсировать яростью. Вцепиться в горло словом. Но вместо этого только чуть покачала головой — очень медленно, точно отсечённым движением лезвия.       — Если ты хочешь добраться до чего-то полезного для своей страны, — сказала она мягко, почти нежно, — держись от меня подальше… хотя бы до конца этого ужина.       Мэл не ответила. Лишь выдохнула — раздражённо, горячо — когда почти демонстративно пшикнулась духами прямо перед Кейтлин.       Кейтлин тут же резко втянула воздух, почти задыхаясь, ей нужно было уйти. нужен был свежий воздух.       — Мисс Кирамман!       Сало. Чёрт бы его побрал. Но спаситель по совпадению.       — Ты забыла свой гранатовый сок, — сладко заметила Мэл.       Кейтлин машинально протянула руку. Мысли метались, как вспугнутые птицы: «я же допила… почему… неважно… спокойно…»       Она уже подняла бокал к губам, собираясь сделать глоток просто чтобы занять руки…       И вдруг что-то резко, больно, как удар кнутом, врезалось в её руку.       Стакан выскользнул из пальцев. Разбился об пол, брызнув рубиновыми осколками.       Громкий, звонкий треск прорезал зал. Кто-то вскрикнул. Кто-то дёрнулся.       Кейтлин инстинктивно схватилась за трость и сделала несколько шагов назад, врезалась в стол и даже не поняла, как полетела на пол.       — Что…

***

      Болбок вещал с жаром проповедника, а Вай слушала — или делала вид, что слушает — поддерживая его энтузиазм редкими кивками и короткими фразами. Он высокий, широкоплечий, с той родовой важностью, что будто впиталась в него вместе с молоком его богатой семьи. Глаза блестели, когда он говорил о скачках — о глупых, невероятно дорогих лошадях, которые жрут золота больше, чем весь Заун вместе взятый, но при этом остаются высшей страстью верхушки Пилтовера.       Он жестикулировал, изобразив ладонями мощный рывок скакуна, и Вай почти увидела это: пыль, взметённая копытами; тонкие мышцы, играющие под кожей; победный рёв толпы. Почти поверила, что ей тоже это интересно. Почти.       Потому что на самом деле всё её внимание было приковано к другому — к человеку, который стоял через пару столов.       Кейтлин.       Вай наблюдала за ней краем глаза, но внимательнее, чем за чем-либо в этой роскошной, душной как парная зале. Она сразу заметила, как та незаметно, но всё же слишком резко перешла на дыхание ртом — значит, нос перекрыло. Потом — тонкая сыпь, будто росчерк красного пера вдоль шеи. Секунда, другая… пока это выглядело как просто раздражение. Пока — не вмешивалась. Надо было понять, что происходит.       Болбок продолжал говорить — что-то про новую линию селекции и то, как одна из лошадей «взлетела, как молния». А Вай смотрела, как Кейтлин заканчивает свой гранатовый сок, ставит бокал на стол, разговаривает с Мэл.       Тон у них был не просто холодный — ледяной, напряжённый, будто между ними натянули невидимую струну, и любая фраза могла её оборвать. Уголок губ у Кейтлин дрожал — не от улыбки. Скорее от желания врезать палкой.       — …и, представьте, — болбок смеялся, — этот жеребец—       — Угу, невероятно, — прошептала вай, почти не слыша себя.       Потому что в этот момент она увидела главное.       Мэл.       Тёмная, гладкая, как вырезанная из оникса, с мягкой улыбкой, которая мгновенно вызвала у вай животный, раздражённый зуд под рёбрами. Она пшикнула чем-то едва заметно почти в лицо Кейтлин и через секунду взяла бокал с вином — свой, чёрт бы её побрал — и протянула его Кейтлин. Именно так, будто делает услугу.       Кейтлин замерла. На её лице — тень непонимания, лёгкого удивления. Но она всё равно взяла бокал. Поднесла ближе. Почти поднесла к губам.       И мозг Вай включился с той дикой скоростью, которая всегда спасала ей жизнь на улицах.       Она даже не помнила, как вырвала из сумочки свой крошечный кошелёк. Как просчитала траекторию. Как бросила.       Но кошелёк ударил ровно в ножку бокала.       Хрупкий звон — как выстрел.       Стекло брызнуло на пол.       Кейтлин отшатнулась, и дернулась так резко, что потеряла равновесие — упала прямо на холодный кафель.       Кто-то вскрикнул.       Кто-то выругался.       А весь зал мгновенно повернулся к Вай.       И Вай уже бежала. Через весь зал, сквозь столы, сквозь золотую шелестящую ткань чужих нарядов.       Охрана бросилась ей наперерез. Плохая идея.       — Отойдите, идиоты! — рявкнула вай так, что у ближайшего официанта дрогнула рука с подносом.       Она оттолкнула плечом первого, локтем второго, и через секунду уже стояла на коленях рядом с Кейтлин. Та дышала тяжело, рвано, будто воздух вдруг стал слишком вязким.       Вай вытащила из внутреннего кармана маленький фонарик, щёлкнула.       — Ты сделала глоток? — голос ровный, почти врачебный, но внутри у неё всё сжалось в ледяной узел.       Кейтлин смотрела на неё широко распахнутыми глазами, отчаянно хватая воздух. Она не могла ответить сразу — всё тело бунтовало, требовало вдоха, которого не хватало.       Вай мягко положила ладони ей на плечи, удерживая, напрявляя, будто пытаясь дать ей опору хотя бы своим присутствием.       — Слышишь меня? — тихо, но настойчиво. — Ты выпила?       Кейтлин покачала головой. Медленно.       И у вай выдох вырвался почти с облегчением.       Но тревога никуда не делась.       — Как давно тебе плохо? — спросила она, переводя луч фонарика по зрачкам.       Рядом уже стояла Кассандра Кирамман. Напряжённая, белая как мел, с пальцами, вцепившимися в руку мужа так, что костяшки побелели.       — Всё было в порядке до ужина, — выдохнула она. — Абсолютно.       Вай кивнула.       Поднялась.       И зал замолчал.       Толпа расступилась сама по себе — в ней появилось то первобытное опасное чувство, которое всегда окружало Вай, когда в ней просыпалась её настоящая природа: резкая, уверенная, неудержимая.       Она шагнула вперёд — прямо к Мэл.       Та стояла спокойно. Слишком спокойно. Словно наслаждалась зрелищем.       Вай подошла так близко, что почти чувствовала аромат её духов. И это было важно — потому что этот запах был неправильным.       Мэл дёрнулась назад, возмущённо выдохнув:       — Ты что себе позволяешь, извращенка?!       Вай не обратила внимания.       Она подняла взгляд на Кассандру и сказала ровно, почти деловым тоном:       — Она нарушила протокол принимающей стороны. Надушилась тем, что запрещено по списку аллергенов. И я почти уверена… почти… что она обманом подсунула мисс Кирамман бокал вина вместо её гранатового сока.       Секунда тишины. Глубокая, как провал под ногами.       Кассандра кивнула охране.       И та двинулась к Мэл.       Но Вай уже не смотрела в ту сторону. Ей было абсолютно плевать, что там будет с Медардой.       Потому что рядом, на полу, едва хватая воздух, была Кейтлин.       Мир сузился до одного дрожащего тела, до хрипа, до пятен сыпи, расползающихся по её бледным, как фарфор, щекам. До глаз, блестящих от слёз и нехватки кислорода.       Вай резко опустилась на колени — так, что швы на брюках натянулись.       Её пальцы, удивительно осторожные для человека с такими кулаками, раздвинули Кейтлин губы. Язык уже отёк, будто пытаясь занять весь рот, дыхание рвалось хрипом, который больно было слышать. Горло спазмировало, плечи дрожали от усилия вдохнуть хоть что-то.       Вай склонилась ближе, почти к самому уху, и тихо прошептала:       — Кейт… нужно довериться мне. Сейчас. Я с тобой. Обещаю.       Голос будто бы смягчил её. Кейтлин, почти без сил, едва заметно кивнула — движение маленькое, слабое, но отчаянно храброе.       — Умница, — прошептала Вай. — Давай… я помогу.       Она уложила её на спину — тщательно, аккуратно, словно боялась причинить крошечную боль. На мгновение оглянулась вокруг, охотничьим взглядом выхватывая из толпы фигуру — крепкого мужчину из ионийской делегации, с плечами, как у статуи.       — Ты. Быстро, садись. Ноги ей подними. Держи на уровне живота. Вот так.       Он послушался сразу. Никто не спорил — голос Вай в этот момент был не просьбой, а приказом.       Кейтлин задышала чуть легче, но это «чуть» было ничтожно. Каждый вдох был боем.       И тут рядом возник Ревек — взмыленный, но на удивление собранный. Он поставил перед Вай небольшую жёлтую аптечку, почти с благоговейным трепетом, пробормотав, что внутри должен быть адреналин.       Она схватила её, открыла. Руки действовали быстро и уверенно, как будто они знали, что делать, ещё до того, как мозг отдаст команду.       Шприц. Ножницы.       Надрез — точный, короткий, чтобы не снимать брюки полностью. Кейтлин дёрнулась, но Вай тут же мягко коснулась её бедра ладонью, удерживая.       — Сейчас будет укол. Только не пугайся, ладно? — прошептала она. Голос был почти ласковым.       И ввела иглу в бедро — уверенно, глубоко, не дрогнув.       Кейтлин всхлипнула от неожиданности. Вай резко выдохнула — нервно, будто сама только что всплыла из ледяной воды — и подняла с пола свой телефон, покрытый тонкой картиной трещины, словно паутиной, который выпал из кармана, когда она подлетела к Кейтлин.       — Я уже вызвал скорую. — Тобиас. — Они будут через две минуты.       — Хорошо. Хорошо… — пробормотала Вай, наблюдая за Кейтлин, постоянно считая ее пульс.

***

      Вай почти сорвалась с места, как только санитарные носилки скрылись за дверями кареты, оставив после себя только запах лекарств, горячего металла и чужого дыхания. Скорая уехала — а вместе с ней ушло и то шаткое чувство контроля, которым она цеплялась все последние минуты. Настоящие врачи взяли Кейтлин под опеку, задавали вопросы, лихорадочно заполняли бланки, а Вай… Вай всё выложила им, как на допросе, и просто ушла. Развернулась и пошла, как будто её кто‑то ударил под дых.       Потому что дальше — не её зона ответственности. Так она себе сказала. И соврала так же умело, как дышит.       Страх накрыл только на улице. Нагло, хищно, ледяными пальцами.       Чёрт.       Да что там — блять.       Она действительно испугалась. До дрожи в пальцах, до противного металлического привкуса во рту, до дрожи в коленях, от которой она едва не поскользнулась на скользкой мартовской плитке.       Холод ударил в Вай сразу, как только двери совета захлопнулись за её спиной. Резкий мартовский воздух врезался в кожу, будто хотел напомнить, что мир вообще-то жестче, чем эти натёртые до блеска коридоры. Вай передёрнула плечами.       Пальто?       Да плевать. Забыла там. Пусть себе висит.       Она шла по улице, и её трясло то ли от холода, то ли от злости, то ли от страха — а различить уже не получалось. Между зданий гулял ветер, хлестал её по лицу, поднимал с мостовой пыль и кусочки старого мусора. Пилтовер в марте был ледяным, колючим, неулыбчивым. И Вай чувствовала себя частью этого льда.       Она заметила маленький магазинчик у перекрёстка — дешёвый, тесный, с тусклой вывеской, будто шаркающий среди всех этих блестящих витрин. И ей стало, внезапно, всё равно.       Она вошла.       Запах старой бумаги, дешёвых сладостей и чего-то кисловатого ударил в нос. Продавец поднял взгляд — увидел перед собой женщину в дорогом костюме, с размазанным холодом по щекам, с горящими глазами. И покосился.       А Вай было плевать.       — Пачку ту дай с зажигалкй, — бросила она. Самые дешёвые. Самые отвратительные. Те, что берут только смирившиеся со своей жизнью.       На улице она зажгла спичку. Руки тряслись так, что огонь едва не погас. Она прикурила, вдохнула глубоко, жадно. Горло обожгло, как будто она проглотила маленький костёр.       Но стало легче.       На миг.       Сердце всё ещё колотилось. В голове всё ещё стояла картинка: лицо Кейтлин, бледное, растерянное, горло — словно перетянутое невидимым ремнём. Один лишний глоток — и её бы не стало.       Если бы она выпила алкоголь…       У Вай внутри что-то холодно сжалось. Она ведь прекрасно знала, какие таблетки та принимает. Знала про операцию. Знала столько, что иногда это знание казалось грузом, висящим на шее. Она знала, как этот несчастный глоток вина мог бы её почти убить. Как мог бы разрушить всё.       Вай затянулась снова.       Пилтовер шипел вокруг неё электрическими огнями и морозным воздухом, а она шла, пиная мусор каблуком.       Кейтлин Кирамман — просто цель.       Всего лишь человек, которого нужно держать в живых ради сделки.       Всего лишь часть плана.       Правда?       Вай фыркнула. Да, конечно. Просто цель. Вот поэтому её сердце ушло куда-то в пятки, когда Кейтлин начала задыхаться. Вот поэтому она до сих пор дрожит.       Просто цель.       Конечно.       Но если цель погибнет — свободы от Силко ей не видать. Ни сегодня, ни через год, никогда.       Значит переживать… нормально.       Это логично.       Рационально.       Чётко.       И да, от этой мысли действительно стало чуть легче.       Однако дрожь не ушла.       Холод тоже.       И мысли всё ещё возвращались к фиолетовым губам Кейтлин.       Телефон вздрогнул в руке.       Экран осветил пальцы.       «Папочка».       Вай скривилась. Конечно. Силко уже в курсе. Уже хочет знать, что произошло.       Уже строит выводы, обвинения, цепляет крючки.       — Да пошло оно, — выдохнула она.       И сбросила.       Потом выключила телефон вовсе.       Не сейчас.       Не тогда, когда перед глазами всё ещё стояла Кейтлин — её дыхание, её страх, её глупая попытка сделать вид, что всё в порядке.       Не сейчас.

***

      В палате стояла мягкая, едва уловимая тишина — та, что приходит только после бури, когда стены ещё помнят чужие стоны, шёпоты врачей, запах адреналина и резкого антисептика. Теперь всё стихло. Осталась только усталость, как тяжёлое одеяло, наброшенное поверх тела.       Кейтлин лежала на высокой стерильной подушке, всё ещё слегка бледная, но уже дышащая ровнее. Грудь всё реже судорожно вздрагивала — аллергия наконец-то отступила. На языке ещё стоял след горечи, в висках — глухие удары, будто сердце подбрасывало камни. Но страх… страх отступил последним, как самый упрямый гость.       Рядом сидела Кассандра. Прямая, собранная, но с глазами, которые знали, насколько близко всё было. Она держала руку дочери — тёплую, худую, с выступающими костяшками — и не отпускала, словно проверяя каждый вдох. Кейтлин не видела её лица, но чувствовала движение пальцев, невесомое, успокаивающее. Ей нужно было касание. Просто знать, что кто-то рядом. Что мир не сорвался в темноту.       — Мам… — голос вышел хриплым, будто чужим. — Где Вай?       Пауза была слишком длинной. Густой, как сироп, тягучей. Даже почти слепая, Кейтлин ощутила, как мать напряглась — рука чуть дрогнула, пальцы непроизвольно сильнее сжали её ладонь.       — Она… — Кассандра выдохнула, словно заставляя себя говорить. — Сказала, что ей нужно отлучиться по важным делам. Ушла ещё до прибытия прессы.       Кейтлин слаб улыбнулась. Уголком рта. Почти невесомо.       — Вот уж действительно… интересно, что там могло быть важнее.       Сквозь усталость пробился тихий, почти горький смех. Матери было не до смеха.       Кассандра провела пальцем по тыльной стороне её руки, медленно, будто пытаясь стереть этим движением последние остатки ужаса.       — Почему ты терпела? — спросила она тихо. Голос дрогнул. — Почему ты ничего не сказала?       Кейтлин отвернулась в сторону, будто в тёмную стену палатного пространства.       — Потому что ты сама просила не устраивать конфликтов с Медардой, — хрипло ответила она. — А заявление о нарушении протокола — это конфликт, мама. Прямой, громкий, неприятный. Мама, я не могла…       Губы у неё поджались — от обиды, от слабости, от злости на себя.       — Да и… устраивать сцену в разгар приема — тоже было бы странно. Вечер… вроде бы шел хорошо, — выдохнула она почти горько.       — Хорошо? — Кассандра резко поднялась, будто не веря своим ушам. — Кейт, ты могла…       — Да. — Кейтлин перебила. — Могла. И всё испортила в итоге лично. Как обычно.       Она говорила спокойно, но в тоне слышалась трещина — тоненькая, болезненная, как линия на стекле перед тем, как оно рассыплется.       Кассандра наклонилась и осторожно взяла её лицо ладонями. Тёплыми. Материнскими. Только так она могла напомнить дочери, что мир иногда может быть не настолько жесток, как кажется в голове.       — Не смей так думать, — сказала она мягко, но решительно, как приговор. — Ты не испортила ничего. Ты не виновата.       — Конечно, — почти шепнула Кейтлин, выдавливая тонкую, едва заметную улыбку — не от облегчения, а чтобы мать не волновалась. — Конечно, мам. Всё в порядке.       Может быть, это была ложь. Может — попытка дотянуться до спокойствия, которого она сама не чувствовала.       Она выдохнула, тяжело, будто выпуская накопившееся за вечер давление, и добавила уже с тенью юмора, слабого, но живого:       — Я даже… предвкушаю утро. Журналистов у входа. Толпу с камерами. Заголовки в стиле «Пресс-секретарь Совета едва не погибла от духов». Прекрасно же.       Кассандра коротко выдохнула, почти фыркнув.       — Этим мы займёмся с твоим отцом, — сухо сказала она. — Порога они этой больницы не увидят.       Кейтлин улыбнулась чуть шире — почти по-настоящему. Потому что знала: если родители что-то решили, то стены этой больницы выдержат любую осаду.       А за закрытыми веками Кейтлин снова видела только одно — вспышку розового цвета перед глазами, когда Вай бросилась к ней сквозь толпу. И почему-то это воспоминание жгло сильнее, чем дыхание ароматов Мэл.