Добро пожаловать на 16-е Голодные Игры!

Коннор просыпается от того, что поезд дёргается. Резко, всем вагоном сразу, и его мотает на кровати, больно приложив плечом об стенку. Он инстинктивно замирает, сердце пропускает удар или два, прежде чем его догоняет рациональная мысль. Это просто остановка. Смена колеи или очередной дистрикт, в которых они останавливались, чтобы забрать трибутов. В его купе темно. Шторы задёрнуты, но не полностью, и сквозь маленькую щель пробивается тусклый свет фонаря. Коннор лежит, смотрит в потолок и прислушивается. Поезд больше не движется. Слышно, как ветер гуляет где-то снаружи, как он противно свистит в маленькую щель возле окна, как скрипят вагоны. Где-то далеко лает собака. Совсем осторожно, одним пальцем, Коннор слегка отодвигает штору — их открывать во время остановок было нельзя — но видно только какой-то грузовой вагон, освещающийся фонарем, и мелкие капли дождя на стекле. Внизу появляется свет от фонарика, дрожит при приближении, и слышно шаги ботинок по гравию. Он быстро прячется обратно в темноту вагона, чтобы его не увидели. Штору, на всякий случай, закрывает плотнее. Горло пересохло. Коннор облизывает губы, пытается сглотнуть — язык шершавый, во рту сухо, будто он спал с открытым ртом. Подушка противно мокрая от слез, он чувствует влажное пятно щекой и переворачивает её другой стороной. Лежит, прислушиваясь ко всем звукам, в слабой попытке проигнорировать жажду. Игнорировать не получается. Садится на кровати, и голова кружится — слишком резко, надо было медленней — виски сдавливает неприятная боль. Ждёт несколько секунд, пока комната перестанет плыть, затем опускает ноги на пол, ощущая голыми пальцами острую прохладу, и тут же вздрагивает. Когда он успел разуться? Наверное, когда лег. Или до этого? Кажется, такая мелочь, но то, что Коннор не помнит, когда это случилось, отзывается противным холодом. Сколько вообще прошло времени? Пить всё ещё хочется. Дверь он старается открыть бесшумно. В коридоре темно, только в конце вагона горит тускловатый свет, словно включили просто один торшер. От него свет рассеивается мелкими мозаичными фрагментами. Может, это по правилам, оставлять так свет? Коннор идёт туда, его шаги глохнут в ковровой дорожке. Вторую половину вагона, после купе для трибутов и сопровождения, занимают два диванчика по бокам, тумба с телевизором, полки и небольшой столик, на котором стоит тарелка с фруктами, какие-то закуски, кувшин с водой и ещё несколько бутылок с чем-то. Коннор видит воду и почти бежит к ней, не замечая сразу, что на одном из диванчиков кто-то сидит. Дёргается, когда тень в углу внезапно начинает шевелиться. Кажется, напугались они оба. Ксения сидит, поджав ноги, облокотившись боком на спинку дивана, и смотрит перед собой. Шторы здесь тоже задёрнуты, и она, если и открывала их, то, наверное, точно так же, украдкой, как и Коннор. На ней снова другой наряд, на этот раз длинное серое платье с рукавами, мягкое по виду, словно она сидит, укутавшись в плед. Распущенные волосы лежат на плечах, но они всё такие же объёмные. Ксения выглядит меньше и младше, не такой яркой, как на сцене, но, почему-то, уютной. — О, — она поворачивается, принимая более формальную позу, выпрямляя спину. — Ты не спишь. Коннор застывает. Он не знает, что ей сказать, не знает, можно ли ему вообще здесь находиться в такое время. Она же тоже не спит, значит, можно? Или лучше уйти? Почему трибутам не дают каких-то методичек «как правильно себя вести». — Воды, — выдавливает он, зачем-то ещё и показывая пальцем на графин. — Я просто хотел… воды. — А, да. Да, конечно, — она кивает на кувшин, и её плечи заметно расслабляются. — Здесь не так много на выбор: вода, сок, вино, если… Не важно. Ксения снова отворачивается, украдкой выглядывает за окно. Коннор выбирает графин с водой, немного неуклюже наливает в стакан. Вода прохладная, какая-то слегка сладкая на вкус, лёгкая — в дистрикте вода была такой, что от нее на зубах и языке оставался тяжелый привкус — и Коннор выпивает целый стакан, а потом ещё половину. Ставит его обратно и понимает, что не знает, что делать дальше. Идти обратно в купе? Остаться? — Садись, — она замечает его заминку, или это просто вежливость? — Если не хочешь спать. Она смещается, освобождая Коннору больше места, но он садится на край на другой конец от неё. Ксения смотрит на него, и он чувствует себя неловко — в старой рубашке, в которой был на Жатве, с растрёпанными волосами, босиком. Она, наверное, привыкла к красивым людям. К тем, кто выглядит так же ярко, как и она. Коннор точно не вписывался. — Не можешь уснуть? — Проснулся, — он пожимает плечами, не зная как сесть и куда деть свои руки. — От остановки. — Мы проезжаем дистрикт Два. — Она кивает за окно. — Тут всегда шумно. Смена составов или что-то такое. Коннор кивает. Повисает неловкая тишина, где он не знает, как продолжить. Он никогда не был в дистрикте Два. Он вообще нигде не был, кроме своего. И никогда не думал, что когда-нибудь окажется в поезде, который везёт его не туда, куда он хотел бы. Вагон снова дёргается, стаканы неприятно звякают друг об друга на маленьком столике, через неплотную ткань штор виднеется свет чьего-то фонарика на перроне. Наверное, скоро поедут. — Ты первый раз в поезде? — спрашивает Ксения, нарушая тишину, и Коннор кивает. Она улыбается ему, но не так, как улыбалась на сцене. По-другому. Как-то мягче? Или это просто так кажется в полумраке. — Я помню свой первый раз. Я была маленькая, ехала с родителями на экскурсию на одну из арен. Мне казалось, что это самый быстрый транспорт в мире. А потом мы стояли на разъезде часа два, и я плакала маме, потому что хотела уже приехать. Коннор слушает и не знает, что ответить. У него нет похожей истории про поезд. Всегда, когда они видели его проезжающим по полям через дистрикт, взрослые провожали его угрюмым молчанием, и все знали, кто там едет и куда. Никогда поезда не ассоциировались с чем-то хорошим. Этот единственный раз исключением не стал. — Твои родители?.. — спустя ещё минуту спрашивает Ксения. — Они пришли к тебе? — Отец работал. — Коннор переплетает пальцы в замок и ковыряет одним ногтем второй. — Сестра пришла. От воспоминания про Тейлор немного колет в груди, и Коннор давит ногтем в мягкую подушечку пальца, чтобы отвлечься. В этот раз помогает. Ксения тихо кивает, не спрашивает про маму. Может, знает или видела в анкете. Или просто не хочет уточнять. Разговор не клеится. Коннор слегка трясёт ногой, прикидывая, можно ли уже бросить тихое «спасибо» и уйти к себе в купе, или нужно ещё из вежливости посидеть. Чтобы занять чем-то руки, он перевязывает волосы, пытаясь пригладить их, замечая краем глаза, как Ксения наблюдает за ним. Только когда поезд начинает медленно двигаться, Коннор решает, что, наверное, уже можно уйти к себе. — Знаешь, а у тебя ведь есть шанс, — говорит она задумчиво, и это заставляет Коннора сесть обратно. Он смотрит на неё удивленным взглядом. — Это не ложь и не утешение, я правда так думаю. Коннор не сдерживается от грустного смешка. Ему, конечно, льстит, но в её слова он не верит. — Я не профи, — он пожимает плечами. — Мы же знаем, что побеждают те, кто сильнее. Обычно это не трибуты из дистрикта Девять. — Они побеждают чаще, — соглашается Ксения. — Но не всегда. Ты смотрел прошлые Игры? Коннор молчит. Здесь нужно солгать, сказать что «конечно смотрел», потому что все обязаны смотреть Игры. Но врать почему-то не хотелось. — Некоторые, — уклончивый ответ ведь не лживый? Ксения, кажется, совсем не замечает его колебаний. Кивает, о чём-то на секунду задумываясь. — Помнишь девушку из Двенадцатого? Шесть лет назад. Она была маленькой, звонкой. У неё точно не было никакой подготовки. Коннор кивает, хотя помнит её очень смутно. Наверное, он видел её в нарезках или каких-то повторах, но он не следил за Играми так, как другие. Ему было тринадцать, и он совмещал учёбу по утрам с подработкой на заводе после обеда, и смотреть Игры, пусть даже экраны и понатыканы везде в дистрикте, сил не было. — Она выиграла, — продолжает Ксения каким-то более задумчивым голосом. — Но точно не потому, что была сильной. А потому что она понравилась и ей помогали. Спонсорство. Слышал? Коннор кивает, не перебивает её. Сам не замечает, как немного хмурится, пытаясь понять, как это всё относится к нему? Зачем Ксения это говорит? Она правда думает, что у него есть шанс, или это просто её работа — успокаивать трибута перед тем, как его убьют в трансляции на весь Панем? — Спонсоры могут давать вещи. Еду, лекарства, оружие. Не нужен самый сильный. Нужен тот, за кем интересно смотреть. Кто вызовет эмоции. Кого захотят видеть дольше. В тусклом свете его лицо отражается в стекле. Он мельком смотрит на себя — бледное лицо, нелепая прическа, испуганные глаза — кому захочется на него смотреть? В Дистрикте он был просто парнем, который, как и все, работает на хлебзаводе и иногда помогает соседям. Ничего особенного. — Я не… — он замолкает, пытаясь подобрать слова или какие-то аргументы. — Вряд ли кто-то захочет на меня смотреть. Я не умею… быть интересным. — Послушай, — Ксения наклоняется вперед, одна из прядей забавно падает на лицо, и ей приходится её сдуть. Она сидит без макияжа, и её лицо сейчас кажется Коннору красивее, чем тогда, на сцене, и он почти не видит в ней капитолийки. Это... располагает? Да, пожалуй, да. — Я не говорю, что ты выиграешь. Я не знаю, что будет на Арене. Никто не знает, — и это и весело, да? — Но если ты решишь, что у тебя нет шанса, то его точно не будет. Коннор хмурится, не перебивая её, и нервно кусает губу. Она говорит так, будто это просто. Будто от обычного решения «у меня есть шанс» он точно появится. Но разве так бывает? Разве можно просто выбрать — и мир подстроится, чтобы это произошло? — А если ты попробуешь… может, получится. В дистрикте тоже… не лёгкая жизнь, м? — Коннор описал бы это не так вежливо, но ни один день в Дистрикте не сравнится с днём на Арене. В Дистрикте ты можешь умереть, да — несчастные случаи никто не отменял. Вот только на Арене это всегда лишь вопрос времени. Ксения протягивает ладошку и кладет её на предплечье Коннора, несильно сжимая, и от этого жеста веет поддержкой, которую не хочется отталкивать. Коннор молчит, смотрит на свои руки. На выпирающую косточку на запястье. На россыпь едва заметных мелких шрамов. На огрубевшую кожу. Может, она права? Он умеет работать; даже когда болят руки, когда нечем дышать, даже когда хочется лечь и больше никогда не вставать с постели. Он делал это каждый день. Учеба, работа, помощь отцу. Но на Арене? Там же не мешки таскать. Там убивать надо. — Я просто… — Он не знает, как объяснить это ей. Что он всё равно не сможет. Не сможет никого убить. Даже мысль об этом кажется такой пугающе-отвратительной. — Не верю, что это возможно. — Не надо верить, — Коннор хочет найти в её взгляде насмешку или что-то типа того — не может же она правда так думать? — но не находит. Она смотрит на него спокойно и серьёзно, веря в то, что говорит. — Просто не сдавайся сразу. Дай себе шанс. Хотя бы день. Два. Посмотри, что будет. А потом она добавляет с улыбкой: — Я бы ставила на тебя. Коннор усмехается. Не грустно, нет. Почти по-настоящему. — Ты бы проиграла свои деньги. Я бы чувствовал себя виноватым. И мёртвым. — Откуда ты знаешь? — она приподнимает бровь, подпирает подбородок ладошкой и улыбается глупой шутке. — В прошлом году парень из Одиннадцатого дошёл до четверки. Вряд ли его готовили. Он просто был упрямым и не делал глупостей в первые три дня. А потом ему начали помогать. — И что с ним стало? — Умер. — Она пожимает плечами; это, конечно, мало поддерживает, но почему-то разговор всё равно ощущается легче. — Но он продержался почти неделю. Это дольше, чем некоторые профи. Ну, почти неделя на Арене. Звучит как почти победа для кого-то типа него из Девятого. — А Сейдж? — спрашивает Коннор. — На неё ты бы ставила? Ксения молчит. Секунду. Две. Потом отводит взгляд, словно заинтересовавшись обивкой дивана. Коннор больно закусывает губу. Черт, наверное, не стоило об этом начинать. — Сэйдж… — Он видит, как она пытается подобрать слова. — Спонсоры не любят маленьких. Тех, кто плачет всю трансляцию. Коннор закусывает изнутри щёку, всё так же нервно дёргая ногой. Думает о том, как Сейдж плакала ему в плечо. Как её мама смотрела на неё и у неё не было слов, потому что никаких слов нет, когда отправляешь своего ребенка умирать. Слова Ксении слишком тяжёлые и слишком правдивые. И от этого слишком болючие. Ему нужно было молчать. — Ты не Сейдж, — её голос вырывает Коннора из потока мыслей. — Ты старше. Ты крепче. И ты… — снова пауза, и Коннор ждёт, что сейчас она скажет, что он сможет убить или что он жёсткий, или что-то ещё, отчего станет тошно. Но она говорит: — Ты красивый. Это важно. Коннор смотрит на неё и не знает, смеяться или плакать. Капитолийка считает его красивым? Это не шутка? — Мне… Говорили это пару раз, — он произносит медленно, будто пробует слова на вкус, примеряя к себе. — В дистрикте. Девчонки иногда… Но я не думал, что это… — Мама и сестра не в счёт; ему правда говорили, что он симпатичный, правда, потом следовало «только если», с условием подстричь волосы, надеть другую рубашку, снять мамину серьгу. — Разве этого достаточно? Для Игр? — Для шоу. Этого достаточно, чтобы на тебя обратили внимание, — Ксения говорит уверенно, и Коннор видит, что она не шутит. Понимает, что она пытается ему помочь. Правда? — Ты не видел себя на экране? Когда вышел на сцену. Коннор отрицательно мотает головой. Он помнит мятую рубашку и давящий на горло воротник. — Ты уже точно кого-то… — она ищет слово, взмахивая пальцами в воздухе, пытаясь поймать его ещё и так. — зацепил. — Я не понимаю, — признаётся он. — Как это работает? Почему кто-то захочет помогать мне, а не кому-то другому? — Игры — это в первую очередь важное шоу. — Ксения смотрит на него, и в её взгляде что-то меняется. Она говорит так, будто рассказывает ему секрет. Важный секрет. — Все любят хорошее шоу. Кровь, насилие — это всё есть в каждом году. Но запоминаются истории. Драмы. Лица. Это звучит абсурдно и словно неправильно, ломая установку «побеждает сильнейший». Потому что… Ведь правда. Он вспоминает прошлые Игры, которые цеплял мельком, которые запомнились. Он вспоминает, что девушка из Двенадцатого пела, а парень из Шестого строил очень технологичные ловушки. — Попробуй дать им это, — продолжает Ксения, видя, как Коннор задумался. — Историю. Что-то, за что можно зацепиться. Начало было, правда, неплохое. Теперь перестань завязывать волосы так скромно. Думаю, подойдет более… неформальное? Коннор улыбается, когда она говорит про волосы, и молчит. Думает не о прическе, но о её словах в целом. Думает о Тейлор, о её взгляде, когда она прощалась. О том, что она будет смотреть Игры, даже несмотря на их уговор. Первые дни. Самое начало, но будет. Что если он сдастся сразу, если умрет в первый же день? Она будет знать, что он даже не пытался. Нечестно будет не попытаться. А если попробовать? Не ради победы — она всё равно невозможна. Но ради… чего? Ради того, чтобы она видела, что он боролся? Чтобы не стыдно было смотреть ей в глаза? Если они когда-нибудь снова увидятся. — Я попробую, — говорит Коннор, и голос звучит громче, чем он ожидал от себя. — Я не знаю, получится ли, но… Я попробую. Сделать шоу? Как вы любите. Последняя фраза вырывается сама, и Коннор в смятении прикрывает рот ладонью. Но Ксения понимающе кивает, соглашаясь, мол, да, ты угадал, мы любим шоу. Улыбается ему. Не той яркой, сценической улыбкой, а просто — уголками губ. И Коннор видит, что она рада. Правда рада. Ему так кажется. — Вот, уже лучше. Ты начал понимать. Они некоторое время просто сидят молча, но неловкость пропала. Коннор смотрит в окно, на темноту, на редкие огни, которые мелькают за стеклом. На задумчивый профиль Ксении. Он думает о её словах, прокручивает их в голове. Вспоминает фразу, однажды услышанную от Тейлор, когда они однажды рассуждали о будущем. Тогда она сказала, что если выбирать, то хотела бы прожить коротко и ярко. Прости, сестрёнка, я украл это у тебя. По крайней мере, коротко точно получится. Теперь надо постараться ярко. — Иди спать, — говорит Ксения, когда Коннор слишком уходит в мысли и почти укладывается на диване, — Завтра важный день. Приедем утром. Коннор кивает. Смотрит на неё, но теперь словно видит не просто ведущую, что приезжает из Капитолия каждый год ради того, чтобы объявить смертников. Сейчас она выглядит почти как обычный человек. Как кто-то из Дистрикта. Как кто-то, кого можно считать своим… другом? — А ты? — спрашивает Коннор, запоздало понимая, что надо было бы, наверное, обратиться на «вы», но уже слишком поздно. — Всегда так с трибутами разговарива… ешь? Или только с теми, на кого можно поставить? Ксения не поправляет его. Пожимает плечами, тепло улыбается. — Я мало в этом разбираюсь, — точно, она же всего третий год. — И в прошлый раз парень, на которого я надеялась, ум… проиграл в первый же день. Так что я не эксперт. — И всё равно ставишь? — А почему нет? Если не надеяться, то точно проиграешь. С этим можно согласится. Он встаёт, собираясь уйти, но снова вздрагивает. Пол под ногами слишком холодный, Коннор встал на то место, где не было ковра, а он босой. — А вот носки надо носить, — усмехается она. — Простудишься до Арены. — Зачем мне носки, если я всё равно умру? — шутка выходит крайне странная, но шутится легко. — С тёплыми ногами умирать приятнее? — подхватывает Ксения, и они оба не сдерживают смешка. — Я запомню. Спокойной ночи? — Спокойной ночи. Он идёт в своё купе, ложится на кровать, подминая под себя подушку. Поезд набирает ход, стучит колёсами, и этот звук всё ещё кажется чужим, но уже не таким пугающим. Коннор смотрит в ночное небо, что видно из окна, и думает. Попробовать. Дать себе шанс. Один день. Два. Может, даже три? Он прокручивает в голове слова Ксении. Игры — это шоу. В Капитолии любят хорошее шоу. Он никогда не думал о себе как о ком-то, кто может быть интересным. Но если… почему нет? Да, он не умеет драться, но может же быть что-то другое? Коннор пока не знает что, но у него точно есть время это найти. А ещё у него есть лицо, которое, как говорит Ксения, может запомниться. И совет распустить волосы. Может, утром так и надо будет сделать. Вдруг его будут встречать? Может, кто-то в Капитолии, с деньгами и властью, посмотрит на него и решит, что он стоит того, чтобы вложиться? Коннор не знает, как это работает. Но если случайность выбрала его, почему бы этому не повториться? Если он продержится достаточно долго. Или если кто-то заметит его на Параде. Что он мог бы попросить? Еду, наверное. Или воду. Вряд ли, конечно, ему подарят какое-то оружие, но, может, это был бы нож или топорик или... Коннор закрывает глаза, позволяя себе помечтать. Совсем чуть-чуть. Пусть это глупо и у него точно нет шансов, пусть это всё и закончится через три дня, потому что он не продержится на Арене дольше, но сейчас, в этом поезде, под стук колес, он может представить другую реальность. Что на Арене, какой бы она ни была — может, лес? или море? Коннор никогда не видел моря — кто-то увидит его и подумает: «я хочу, чтобы он выжил», и с неба упадет парашют, и там внутри будет то, что поможет ему продержаться ещё один день. Или даже два. Почему бы и нет? Коннор переворачивается на бок, подтыкает под голову руку. Поезд стучит колёсами, и этот звук убаюкивает. Он думает о Тейлор, о том, что она сейчас, наверное, не спит. Сидит на кухне, пьёт чай, наверное, уже сказала отцу. И они вместе будут ждать эфира, чтобы ещё раз увидеть его. Главное, чтобы не в костюме Страшилы. Ему всегда больше нравился Лев. Коннор засыпает думая, наверное, самую глупую мысль перед сном: вдруг спонсорский парашют будет с едой? С едой — это неплохо. Если ещё это будут те пирожные, которые иногда появлялись в пекарне на полках и на которые всегда не хватало денег — то будет круто. В Капитолии точно нет такого. С пирожным, наверное, можно продержаться и два дня. Три — это уже много. Но два — точно.