Агенты энтропии

Млечный путь перекинув виселицей,

возьми и вздерни меня, преступника,

Делай что хочешь,

Хочешь, четвертуй,

Я сам тебе, праведный, руки вымою.

Только —

Слышишь! —

убери проклятую ту,

которую сделал моей любимою!

В. В. Маяковский

      Варя всегда, сколько себя знала, думала, что мысли — это ее собственность. Необязательно заверенная на бумаге и вовсе необязательно кем-то подтвержденная.       А потом появилась Дженнифер.       И все убеждения, годами выстраиваемые, разбились.       Бесы не спят. Они не спят никогда, а потому в голову светлую и до того со стороны кажущейся не опьяненной всем этим — людским — лезут непроизвольно, правила свои, непременно, диктуя. Иногда Варе самой казалось, будто с ума сходит, прогуливается вальяжно по лезвию ножа и, как ни странно, в чувствах своих утопает, помощи и подаяний не прося.       Нет, то был не Кехно.       То было что-то другое подозрительно.       Совсем не такое — совсем не то, что может помочь и не то совершенно, что спасать прибыло. Что-то страшнее. Паттерн возникновения мыслей этих она поняла чуть ли не сразу, потому как появлялись они только рядом с ведьмой.       Точнее, Варя не совсем в этом разбиралась, но раз Дженнифер ведьмой себя называла, значит, наверное, так и есть взаправду.       Доверилась сразу.       Даже в таких аспектах маленьких и незначительных совершенно.       Кехно с бесами этими — играющими и выплясывающими в ритме бешеном — не спорил. Он вообще появляться стал реже, Варю бросая в самый ответственный момент. Даже на испытаниях.       Его самого кошмарило страшно, вне испытаний он даже не разговаривал толком.       Предатель. Самый настоящий!       — О, Варвара, — улыбается Руфлядко, сидя на стуле в гримерке. После неудачной для него дуэли он думал, что закончит скверно все, молниеносно, но пока судьба не в его руках находилась однозначно.       Как оказалось, никто выгонять его прямо сейчас не будет, а потом ему хотелось новостью, которую подслушал неспециально, — читать как: намеренно — поделиться со всеми. Хаос посеять после ухода своего не самого красивого.       Он взгляд на Бесова бросает неаккуратно.       Руки о штаны вытирает.       «Вот это компания, — думается Варе, когда осознание о том, что здесь втроем они, приходит. — Надо сматываться, желательно быстрее, — решает она, с собой диалог в голове ведя, в самом же деле с бесятами-таки делится, чтобы те, быть может, отвлекли ее?»       Они молчат.       Пауза эта током бьет нещадно.       — Слышала, слушок новый пробежался… — Сергей голосом своим сиплым и, если быть честной, надоевшим еще в зале, что-то сказать хотел, очевидно.       Варя его перебивает быстрее.       — О ком?       Она сводит к переносице брови, не контролируя жеста, а после устало в сумке что-то перекладывает.       Признаться честно, то после такого изматывающего дня ей меньше всего хотелось слушать какие-то бредни, сплетни, слухи — в общем, все то, что она, будучи человеком честным, презирала.       Откровенно она и Сергея презирала за язык его длинный.       Ей было неинтересно попросту, кто, как и с кем — ее волновало кое-что другое.       Например, то, почему ее к Дженнифер притягивало безбожно.       Она понимала, что на влюбленность это не похоже — но бесятам этим, внутренним, шепчущим что-то донельзя неправильное, откровенное и, она бы даже сказала, похабное, рядом с Бьянки хорошо было. Они словно хороводы водили, властью над мыслями своей упиваясь беспощадно, картинки подбрасывали самые разные, от которых то и дело Варя краснела, как девочка, которая от родителей выслушивала какие-то упреки в свой адрес, а затем остывала. До следующего такого раза, конечно.       — Ну? — смотрит она на Сергея, который ее одним своим присутствием уже раздражал бесконечно. — Рассказывай, раз уже начал, — она в сумку свою запихивает обувь неаккуратно и думает, что, впрочем, знание лишним не будет. — Или молчать будем?       Варя выдыхает.       Тоже что ли снизошла до грязи этой?       — Нет-нет, — тот голову чешет, распуская их из хвоста для зала собранного. — Ты же в курсе, да, что Дженнифер… — и воздуха становится меньше моментально. От одного только имени, равного в своем совершенстве самому Богу. — Сливают все?       Варя хмурится.       Она бросает на него взгляд неосторожный, а в гримерку тем временем заходит Семён.       Как спасение.       — О, а остальные где? — спрашивает он невзначай, глядя то на Руфлядко, то на Петрович, а затем его взгляд цепляется за Бесова. — Мне казалось, что все быть здесь должны, — он улыбается неловко от компании своеобразной весьма.       — Думаю, что на улице быть могут, — от экрана телефона отлипая, Артём поднимает взгляд. — Кто-то покурить выйти предложил, я так понимаю, компания там большая, — он улыбается, видимо, игнорируя происходящее полностью до этого.       Варя факт этот в голове держит.       Задерживает.       — Как видишь, — жмет плечами Петрович, беря сумку в руки, уходить собираясь. — Я вас тут втроем и оставлю, ни больше ни меньше, — она улыбается.       Оставаться здесь сама она не хотела.       Просто потому, что ей нужно — как воздух! — было с Дженни поговорить. А еще ей очень самой курить хотелось, а затем, после ритуала этого уже привычного и разговора, и в номер можно было уехать. Желательно, кстати, скорее — драмы лишней не подслушивать не хотелось.       Хотя бы сегодня.       Варька на Семёна смотрит, будто спросить хочет что-то, задумывается секундно.       Семён, впрочем, парнем неплохим оказался. Хотя вначале выглядел нелюдимым и закрытым до невозможности, скрытность эту жизни гимном делая.       Они разговаривали часто, взглядами в готическом зале перекидываясь вовсе немногозначительными — подтрунивающими и понимающими бесконечно. Просто потому, что мнение часто схожее было. И объекты мыслей забавных тоже.       — О, Семен, а ты знал… — Сергей уже к парню обращается, что именно рассказать желая, Варя знает.       Бесов закатывает глаза.       Варя вздыхает.       «Когда ж ты уже уйдешь отсюда, — думает она.»       А ей в ответ шепчут «скоро» и заставляют дальше идти: в спор ввязаться требуя.       — Ты бы поменьше языком трепался, — перебивает нагло и на Сергея смотрит. — Тем более, если подтверждений у тебя нет, — она видит растерянность на лице его и добавляет: — А у тебя их нет, судя по всему.       Семен бровью ведет забавно.       — Вы о чем? — задает вопрос резонный. — Что случилось уже?       Варя цокает языком и едва уловимо плечом Семёна задевает.       — Ну вон, — она кивает в сторону позади сидящих. — Спроси у нашего сплетника главного, — она последний взгляд на Руфлядко бросает и вдруг рядом останавливается, вспомнив что-то пиздец важное как будто. — Ты не знаешь, где Дженнифер? — уже тише интересуется.       Так, чтобы Семён услышал непременно.       Так, чтобы остальные не догадались даже.       — Не видел её после того, как мы вышли все, — отвечает так же тихо, понимание испытывая к девочке этой великодушное. — На улице глянь.       — Спасибо.       Они остаются втроем, и Сергей с тем же упованием грязью и Семёна пятнает, но тот к этому скептически относится — на Руфлядко смотрит с нисхождением и неоднозначно отвечает ему. Что ещё взять с него можно? Только похихикать, только посочувствовать.       Впрочем, он уйдет скоро, так что какая разница, ведь правда?       Варя же по коридору идет темному, от того раздражаясь, что свет почему-то здесь выключен всегда. Она мысленно до Кехно достучаться пытается, но тот молчит. Молчит, потому что страшно самому; молчит, потому что не знает, как помочь — с таким бесовством он не встречался никогда. Как бы грубо с его стороны ни было, он беся’т боится аж до дрожи, которую и Варя своим телом ощущать могла иногда в случаях редких довольно, а те, бесята, в свою очередь, нашёптывают ей разное, совершенно как будто не её.       Если Петрович уловила правильно, то их всего четверо было. Голоса и образы у них разные, слова текут у каждого свои, функции они выполняют определенные: Первый — Варя их цифрами именовала, — то и дело имя заветное нашёптывает, голосом почти исчезающим и неслышимым вовсе. Второй картины рисует не хуже Фрагонара, кистью, будто ножом орудуя, на сердце рубцы оставляя некрасивые и раны обязательно глубокие.       — Жан-Оноре тоже мне, — шепчет Варя, пытаясь на мыслях более своих сосредоточиться. — Успокойтесь, паразиты, не до вас вот сейчас вовсе, — она уже не выносит.       Скучает за Кехно.       За его подъебками смешными, помощью почти бескорыстной.       Третий первого перебивает часто, как мантру читая желания, которые, быть может, демонстрацией бессознательного были. Хихикает своим вполголоса озвученным басом и прямо-таки говорит, мол, смотри, что на самом деле ты чувствуешь, Варя. Но Варя отнекивается, желания эти за свои принимать не желая. Она-то себя знает точно.       Или нет?       Четвёртый молчит до поры до времени, но по нехитрым жестам, в голове рисующимся, Варя понимает, для чего он нужен. Он трогает все лапами, этими же лапами в воздухе символы рисует интересные и красивые. Заманивает. Варе он больше всех нравился своей телесностью.       — Хуёвый сурдопереводчик, блядство! — констатирует она однажды, понимая, что сама не понимает нихуя. — Если помешательство и с ума схождение выглядит именно так, то я, наверное, сдамся скоро.       И правда: эти агенты энтропии рисуют, разговаривают, шевелятся, но чем больше Варя задумывается об этом, тем более понятным становится для неё только одно: они не взялись с пустого места. Это её внутреннее.       Её настоящее.       Или, быть может, подселенцы, которые Кехно вытеснили и рот ему заклеили скотчем каким-нибудь черным, магическим?       — Мне казаться, что следующее испытание попроще будет, — Варя слышит голос и не различает уже, бесы или люди. Кто ж знает, на что они способны в безумии своем безграничном? — А ты что думать?       — Вполне вероятно.       Выстрел.       И попадание стопроцентное.       Будто Варя сама перед красной точкой прицела выплясывала, не боясь совершенно того, что однажды винтовка-таки выстрелит.       — О, идти наш шаманка, — улыбается Анзор, и Варя поднимает голову. — Уже домой?       Петрович переводить взгляд боится на лицо рядом. Дженнифер. С ним стояла Дженнифер.       Ниже ползет взглядом.       Отвечать не торопится.       «Под ручку, под ручку, — шепчет первый бес, глаза у него страшные, почти насквозь жгущие и в пепел превращающие пространство. — Дженифер. Под ручку. Анзор, — нашёптывает настойчиво, будто пытаясь убедить Варю в том, что она видит все так, как оно есть, а она не верит.»       Остальные молчат.       Последний только лапками машет маленькими, черненькими, липкими-липкими, где-то в районе носа щекочущими и перьями этими ниже спускается. Варя дергается.       — Все хорошо? — интересуется Бьянки обеспокоенно, Анзора отпуская моментально и к девушке подлетая, видя прекрасно, как та выглядит нездоро’во, — Варя, все в порядке? — вопрос повторяет более напористо.       Сама как будто сорваться готова прямо сейчас и здесь, перед девочкой этой, образом одним своим желания странные вызывающей.       И бесята успокаиваются в объятиях чужих, тёплых.       — Не буду мешать вам, — Одишария в улыбке расплывается, рукой своей большой плеча Дженнифер касаясь невесомо. — Встретиться на испытание, — со своим акцентом, к которому все привыкли давно, — но который забавлять продолжал, как и прежде — он прощается, в темноте коридора тенью исчезая.       Варю бьет дрожь мелкая, внутри черти эти блядские молчат, тот немой только за голову хватается, чуть ли не бьется ей о стенки сознания, в секунду сузившиеся.       В ушах тишина звенит колоколами не то церковными, — грех же, — в веру свою какую-то затягивая безвозвратно, маня необъятностью любви вязкой, в грехах топящей. Не то колокола музыкальные, заставляющие вальсировать — не по-настоящему, конечно. В трех четвертях растворяясь мозгом и телом, друг к другу прижимаясь.       Раз два три.       А может долей шесть? Может вальс более быстрый, поспешный.       Как Варя.       Четыре пять шесть.       — Варя, — Дженнифер отстраняется, шаг назад делает, но руки не убирает — сжимает сильнее, следы оставляя свои. — Что такое?       И она переживает действительно.       Отношения между ними выстроились неоднозначные. Они ничего друг другу не говорили почти, не взаимодействовали и связь нормальную не собирали конструктором — просто были. Сейчас. В прошлые разы.       Но Бьянки успела привязаться.       Успела привыкнуть.       К взглядам, к касаниям, к присутствию.       Возможно, в момент какой-то ей и большего хотелось. Потому что чувство притяжения её пугало, но при этом не меньше прежнего манило. Как будто новых ощущений хотелось. А в районе сердца ныло неприятно порой.       — Дженнифер, — вторит первому, шепчущему. — Я хотела поговорить с тобой.       Та хмурится, но улыбается тоже, чувствуя что-то внутри другое. Будто она уже не с Варей разговаривает.       — Ты в трансе? — спрашивает шёпотом, приближаясь снова.       Как море.       Море, передышки не дающее, смывает на песке вырисованные иероглифы, жизнь прошлую стирая окончательно и знаменуя этим начало. Начало чего-то, непременно, хорошего.       Так хотелось думать.       «Анзор и Дженнифер, — Третий бес улыбается, басит грубо, выплевывает почти, тут же активируется и Второй, картины рисующий, у него новый кадр готов, компрометирующий и ревность разжигающий ядовитую. — Вмес-сте, — змеёй шипит Третий, извивается.»       — Нет, Дженни, — Варя смотрит в глаза серые, коснуться хочется тела этого ненастоящего будто. — Кехно не разговаривает со мной, — обиженно фыркает, и видит, как Бьянки головой мотает.       Они молчат.       И так хорошо где-то внутри.       — Подождешь меня на улице, ты же собралась уже? — рукой касается щеки, заставляя на себя голову поднять. Сил не прилагает — Варя сама как пластилин в руках тает, размякает, поддается.       Петрович молчит.       Смотрит как на необычное что-то, разглядывает.       Кивает в конечном итоге.       И Дженнифер отчего-то губами одними «спасибо» беззвучное произносит. Варя спрашивать не стала — потом разберутся.       Но этого «потом» не случается.       Потому что на улице поговорить не удается: Анзор предложил Дженнифер подвезти до дома, чтобы на такси не тратится лишний раз, ведь её собственная машина в ремонте второй день стояла. Варя не знала. Она вообще, как оказалось, многого не знала.       Рассыпая извинения, как мусор — ничего не значащие, но такие красивые, как фантики — она пообещала Варьке поговорить в другой раз. В самом ли деле они поговорят, или её иллюзиями кормят беспощадными, она не знала, разумеется. Но настроение пропало тут же, будто слова-пули изрешетили её с головы до ног.       «С Анзором встречается, встреча-ается, — тянет противно бесёнок. Второй продолжает рисовать — красиво так, — картинки подсовывая, будто нарочно. Первый продолжает шарманку «Дженнифер», а Четвёртый сидит, к себе ноги прижав и голову на них мохнатую положив в отрицании.»       Варя психует. Так, чтобы никто не видел, конечно. Не говорит прямо о недовольстве, не препирается, не спорит и не спрашивает.       В пизду!       Дженнифер видит, как Петрович что-то набирает агрессивно в телефоне, как руками в отчаянии губительном машет и как руки затем в волосах беспорядочно путаются в непонимании, что она сделала не так?       Варя уверена стопроцентно, что Дженнифер знает, что делает. А Дженнифер отчего-то не уверена в Вариных чувствах. В подлинности этих чувств. Она видит, что к ней тянутся, видит, как с ума сходит так, как равнодушный бы попросту не смог, в себе притяжение это чувствует ебанутое, — иначе она и не может назвать его — давящее, разрушающее все рамки, все границы, вообще, блядь, все! Но что-то не дает ей покоя.       Бьянки видела взгляд Вари и не могла не заметить нотку ревности в нем. Даже не нотку — целый аккорд! — желания, ревности и боли. Не могла не заметить рук трясущихся и в обиде дергающихся губ.       Проверяла.       И границы, и Варю.       Анзор просто под руку попался вовремя, и разыгранная Дженнифер сценка сработала как надо. Только вот одного Бьянки не учла все же: Варя не будет бегать, не будет кричать о любви своей неправильной и отношения выяснять тоже не в ее стиле. Она просто закроется. Спрячется. Будет с ума сходить медленно-медленно, себя в безумии этом убивая окончательно.       Стоило ли оно того?       Себя Дженни оправдывать не привыкла: нет, не стоило. Она ошибку совершила непростительную, и ей самой от этого дурно и тошно.       От себя.       Они не общаются день. Два. На четвёртый бесята чуть ли не поубивали друг друга: тот, спокойный самый, Первый, стал громче слова повторять, как пластинка в сломанном патефоне, заевшая давно и беспощадно повторяющая один момент конкретный, самый губительный. Второй его заткнуть пытается тщетно, кисточками по голове стучит, ритм настукивает подозрительно знакомый. Картины уже не рисует — злится, не может вернуться к делу любимому. Третий мысль одну по кругу пускает, ушами съедая её целиком, ртом наружу изрекая впоследствии. Четвёртый плачет — плачет громко, заливисто. Всегда плачет, не выносит, голодает.       Он обнимает сам себя за плечи, за братьями наблюдая исподлобья. Следит, чтоб его самого не трогали и не подходили. Второй его донимает, а ему убиться хочется.       Кехно не возвращается.       Варя и не просит уже.       Она пару раз сообщения отправляла, которые оставались непрочитанными. Второй выдавал картинки свои лучшие, успокоившись после двух дней безумия Иерихона. И картины эти, архаичные почти, выжженные на сосудах, — не глиняных вовсе — кровью скрепленные, в голове оседают пеплом. Четвёртый бесился, злился и почти на атомы распадался от чувств, его выворачивало: он спиной по полу ерзал, пальцы на лапах выламывал — самого ломало.       Варе было плохо.       Дженнифер в 20:42       Как ты?       Сообщение приходит, и Варя через шторку смотрит его. Не отвечает сразу, клубочком вокруг телефона сворачивается. Внутри будто прорастало что-то неестественно колкое, — колючее даже — насквозь шипами рвущееи впивающееся в плоть молодую, выгрызая самое горячее в ней — сердце.       Варя курит, и курит много. Обычно курение приносило приятную слабость, умиротворение даже, но когда сигареты в спасение мнимое превращаются, становится поистине страшно. Легкие невечны.       Варя тем более.

Варя в 20:45

худо, а ты?

      Дженнифер в квартире съемной у себя находится. Лежит в кровати и уснуть не может, над тем размышляя, что, быть может, игрой своей маленькой мир чужой рушит вдребезги. Ей очень хотелось Петрович увидеть. Вот прям сейчас, сиюминутно. Обнять, поговорить в конце концов.       Внутри пусто было, и сердце удар пропускает, когда взгляд на сообщение падает неосторожно.       Дженнифер не страдает. Она анализирует, размышляет, представляет даже, в голове прокручивая события последние, изъевшие плоть ее и душу искалечившие очевидно. Она прекрасно помнит те слова, аккуратно, будто по буквам выверенные фразы и, черт возьми, безысходность маленького тела, которое с эмоциями справляться не умело совершенно.       Дженнифер в 20:47       Отчего?       Варя кусает губу.       Не думает.       Похуй.       Внутри неё импульсы рождаются вполне объяснимые: телефон в стену швырнуть до одури хочется, но не делает. Лежит просто, чуть ли не плачет уже от накрывшей волны чувств. Зачем Дженнифер это делает? Приходит резво в жизнь скучную достаточно, в круговорот страстей затягивает, — конечно, не физических — потом исчезает, бросает, игнорирует существование Варькино.       А затем появляется снова.       И круг замыкается.

Варя в 20:47

ревную

      Маска, Дженнифер умело натянутая, разбивается, кажется, быстрее, чем хрупкий мирок Варьки, которая, между прочим, считала, что всего этого не заслужила.       Она вообще многого не заслуживала, по своему мнению скромному. Взаимность тоже в список небольшой относительно входила скромно.       Бьянки выдыхает.       Дженнифер в 20:49       Кого?       Вопрос глупый. Она бы даже спорить не стала, это если честно признаваться. Если играть в долгую и не по правилам, то спорила она бы яростно, доказать пытаясь, как Раскольников теории свои замысловатые и глупые даже.       Даже проверок не надо.       Варя хмыкает и смеется. Четвёртый бьется головой о сознания стенки, Первый «дура» слово нашёптывает без передышки.       — Кто дура-то? — хмурится она, голос этот слыша отчетливее прежнего.       «Варя. Варя. Варя, — раздаётся в ответ. — Дура.»       Варя не спорит.

Варя в 20:51

тебя

      Варя видит, что сообщение прочитано сразу. Аж интересно стало, с какими мыслями Дженнифер читает его, а затем и ответ набирает. Не прячется больше — на контакт выходит и действительно ситуацию эту исправить пытается.       Дженнифер в 20:52       Приезжай, поговорим?       И Варя готовилась к распаду самому настоящему. Своему собственному. Секунду — из двух, что она думала, — ей кажется идея эта бредовой, но через полчаса она по улице мокрой, дождем оплаканной идет, кроссовками по лужам хлюпая, внимания на это не обращая совершенно. Через час она звонит в домофон настойчиво, не смея на мысли другие переключаться.       Бесы замолкают: Первый не шепчет, Второй не рисует, Третий не пытается истины донести — видимо, надоело, — лишь Четвёртый бегает, ебанутый будто, как нервы, у которых ноги подкашиваются, спотыкается, падает, встаёт снова и так по кругу.       Варя жмурит глаза.       Бесёнок белугой воет уже навзрыд и по полу импровизированному катается, когда дверь в квартиру светлую открывается тихонько, как будто неспециально даже, и Варя Дженнифер видит чуть ли на впервые за эту неделю.       Она скучала.       Не признавалась себе никак, но скучала безбожно.       Четвёртый вскакивает на ноги, Первого душит, когда тот открывает рот, снова что-то шептать начиная. Душит беспощадно, бьет кулаками по морде черной, и Варя хихикает.       Непроизвольно, конечно.       — Смешно? — Дженнифер подумала сначала, что дело в виде её не самом свежем: без макияжа, растрепанные волосы, атласно-красная пижама, тело её закрывающая полностью. А Варе лишь сильнее её захотелось сейчас.       Прикоснуться, почувствовать, отдаться.       — Обхохочешься! — Варя дверь за собой закрывает, на Дженнифер глядя уже хмуро и опасно даже. — Ты хотела поговорить? Говори, — резко, очень резко. Но Варя зла действительно. Просто потому, что сил выносить это все не осталось практически.       Она играет в русскую рулетку, о последствиях не задумываясь. Через весь город в эту квартиру летит, к этой чёртовой женщине прилипая, путаясь в мыслях своих, блядскиж и душащих.       Интересно, выстрелит ли?       Дженнифер не стреляет.       Только если словами.       Иногда.       — Я скучала, — Бьянки голову опускает виновато, выдыхает тяжело и понуро, выглядит как котёнок провинившийся.       Они молчат обе.       Потому что пауза эта нужна была обеим.       Варе, чтобы в себя прийти и успокоиться — Дженни, чтобы к казни своей приготовиться наперед.       «Рыжий, — думает Варя, перебивая бесят, которых стало на одного меньше. Первый задушен был жестоко, но Четвёртому этого было мало, судя по всему: он сидел и на Третьего косился — дыхание Варьки сбивается моментально. — Котёнок рыжий.»       И рука тянется к волосам автоматически, — импульс, кожей к коже хочется — в волнах путается красивых и хвоей пахнущих.       Петрович чувствует нежность.       А Дженнифер вперед поддается, касаясь плеч неровно, нервно, отчего самой аж плакать хочется.       Стыдно.       «Варя, Варя-я, — Третий голосом властным остановить пытается неизбежное, лапы тянет к мыслям разумным. — Говори, говори, говори, — шепчет, будто бы молясь и Бога призывая в помощь, потому что сам не справляется. Второй кисть в руки берет лениво, пишет — много пишет — картины различные, красивые. Анзор на них тоже выходит неплохим, и Варе задохнуться от этого перегруза хочется.»       Начинает потряхивать.       Становится плохо.       — А Анзор? — шёпотом, слишком тихо. — Ты ведь с ним встречаешься, нет?       И теперь Бьянки по эшафоту ведут, связав за спиной руки. Теперь её на мушке держат, но она казнь принимает с покорностью должной, смирно стоит, очень. Варя ниже, — в этом плюс находит неоспоримый — в глаза заглядывает аккуратно, почти бережно.       Они смотря друг на друга в иной обстановке, более интимной. И это, кажется, было обеим нужно именно сейчас.       — Нет, — губ касается улыбка неловкая, чересчур сладкая и… Такое чувство, будто сломанная? — Мы с ним друзья просто, я думала, ты знаешь об этом.       — Как? — все, что вырывается у Вари. Ей хочется исчезнуть, чтобы ни ее, ни памяти о ней, большое пустое ничего. Потому что на секунду ей кажется, что над ней издеваются жестоко.       — Ну вот как мы с тобой, только друзья, — объясняет специфически, с Вари пальто стягивая медленно.       Дженнифер пальто Варькино вешает и чувствует, как талии её касаются невесомо будто.        — Разуйся Христа ради, я полы вымыла недавно, — приземляет её моментально — Дженнифер или её непринужденность значения не имело — и утягивает за собой в жизнь реальную, незацицикленную на одном желании и на бесах, как на трех китах, не держующуюся.       — А мы не друзья? — отступает на шаг, Бьянки развернуться позволяя.       Дженнифер мнется.       Везувий дразнит словами опасными.       — Мы чисто на духовном что-то большее, чем дружба, — Дженнифер ближе подходит к уже босой Варе, обнимает её, волос волнами окутывая и скрывая от внешнего, неправильного такого.       Четвёртый уже к Третьему крадётся.       «Скажи, скажи, Варя, скажи, — тот говорит громче. — Что ненавиди… — недоговаривает — Четвёртый его за руку к себе разворачивает, коготь черный, длинный, к шее приставляя.»       — Ты серьезно считаешь так? — Варя утыкается в шею, но сама касаться не смеет. Неправильным считает, внутри импульса одобряющего не происходит.       Третий, разумный из всех… Трёх, смотрит зло, заманивающе, шаг сделать пытается назад, но он не учитывает, что брат его младший сильнее гораздо, он дикий, отрешенный, он хочет большего. Улыбается безумно и страшно, нажимает на горло, предупреждает.       Варя отключается из реальности будто.       Что-то в голове её щёлкает, и картины рисуются страшные. Отчего-то страшные непременно, будто фокус сменился на сто восемьдесят, будто объектив направлен был не на Анзора с Дженнифер, а на них, в коридоре настолько нелепо стоящих.       — Думаю, что да, — в макушку рыжую целует, руками под рубашку, которая первая под руку попалась, залазит, ноготками острыми по спине ведёт, полосы красные оставляя беспощадно. — Объяснишься, быть может, за сообщения? А то я глупая, не поняла ничего.       Лжет.       Касается пальцами подбородка, заставляет посмотреть на себя, взглядом в глаза голубые с прищуром хитрым своим и лукавством впивается; а лукавство это эфиром растекается по комнате и из обволакивает в неге подозрительно приятной обеим, их.       «Помпея гибнет… — слово последние выдавливает из себя Третий, и чувствует, как горло ему распарывают бесчеловечно, — бесы же — и кровь стекает чёрная на него, ползет каплями горячими по нему, разливается по полу. Он кашляет, кровью своей ляпая и убийцу. — Ги… бнет, — падает в бессилии, а Четвёртый смеётся зло, беззвучно, однако. Голоса он не имеет. Только плакать мог.»       — Потому что для меня это странно, — она уже с желанием нескрываемым смотрит на губы, привлекательные, как и сама Дженнифер всецело. — Всё для меня странно, но я не хочу это решать, я хочу ответ честный, только это… — выдыхает сдавленно, чувствуя, как руки ползут по её шее, касаются спины, и лицо чужое приближается слишком близко, а язык по её же губам ведёт. — Ты меня дразнишь?       — Не дразню, — выдает тут же. Без пауз, будто Везувием все это время не Варя была вовсе. — Я просто… Варя, это сложно, — сдаётся, даёт заднюю, и Варя понимающе усмехается.       Она молчит.       Она не слышит более голосов беся’т внутри, не видит ничего: картин нет, образов нет тоже. Варя выдыхает, «и слава Богу» думается ей, но Богу не слава — Дженнифер рушит веру, само существо Варькино беззаботное.       Второй и Четвёртый молчат. Оба общаются на языках разных, друг друга не понимая совершенно. У «художника» импровизированного кисть отобрана — валяется поодаль где-то, и доступа он к ней не имеет. Четвёртый не видит смысла исчезновения последнего, но внутри него самого что-то метафизическое подталкивает к очередному убийству, он хочет один остаться, хочет управлять самостоятельно.       — Варя, ты тут? — Дженнифер улыбается. — Ты мне очень нравишься: и как практик, и как человек, это я поняла, когда увидела тебя сегодня, — на лице девушки она непонимание абсолютное видит и пояснять не торопится ничего.       Замолкает, смотрит в упор, а внутри замирает все.       Варя чувствует, как ноги подкашиваются и ватными становятся прямо сейчас.       — Я просто… Варь, прости, — она смотрит жалобно, как щеночек, которому ласки хочется, которому непременно хочется быть с кем-то.       Дженнифер, например, с Варей хочется.       А та лишь усмехается.       Внутри разливается жар — не кровь ли того, разумного?       Ей хочется прикоснуться.       Хочется ей Дженнифер прямо сейчас, без иллюзий, без надежд и оправданий. Просто касаться, целовать, разговаривать, слышать, чувствовать. Но слов, чтобы сказать это прямо и откровенно не хватает совсем. Она носом воздух вбирает, внутри дрожь мелкая бьет её так, что она уже не стоит практически — упасть хочет. Прямо на пол, поямо к ногам чужим.       И плакать.       Варе хочется плакать от безучастности чужой, от того, что больно сильно. И боль эта давит на все, что только можно: и на сердце, и на душу, — если та существует, конечно — и на разум, рамки которого аккурат вокруг двух последних сжался. Чуть ли не до размеров атома — до полураспада. Потому что распад еще не случился, потому что Везувий в руках себя держит еще.       Кто есть кто осталось выяснить.       В безудержном порыве Варя Дженнифер к стене прижимает, но та, сообразив быстро, что что-то здесь не так, лишь улыбается и рукой на комнату указывает, — спальню, очевидно — и Варя чувствует, как внутри все от желания сводит, сжимает и бьет куда-то неразборчиво, будто пытаясь как можно больше следов оставить. Напоминаний.       Они тонут в темноте, лишь светом, падающим из коридора рассеиваемой, и Варя уже не контролирует себя совсем. Внутри что-то, до этого момента надломленное слегка, трескается, когда она касается шеи Дженнифер губами. Та притягивает Варьку к себе, заставляет окунуться в неизвестность, бесстрашие отодвинув на второй план.       Варя смотрит — всматривается — в глаза Дженнифер, в темноте комнаты такими же черными ставшими. Они дышат в одном ритме, в одной координат системе.       Тихо.       Четвёртый душит Второго беспощадно, желая остаться одному, чтобы не глазел никто, не перехихикивался — даже если «художник» говорить и не умел — и не мешал безумие собственное разжигать, с ума сходить как Варя. Лапу липкую убирает, видит, как Второй падает и уже не дышит.       Он остался один.       Улыбается.       Обезумев, бросается на стены — Варя прикосновениями ползет ниже, трогает-трогает, тает, рассыпается. Бесёнок скачет, властью упиваясь своей собственной, катается по полу — Варя кусает, целует поверх следов от зубов, Дженнифер выгибается, руку в волосы запускает, тянет на себя, губами в Варькины — горькие — врезается, не контролирует.       — Ты очень красивая, — шепчет беззвучно практически, выдыхает, целует снова. — Варя, ты… — голос на стон срывается, она дышит тяжело, чувствуя, как Петрович руку на шею кладёт, оставляя, кажется, еще больше следов своих — Дженнифер и не против.       Нравится.       Ей очень, мать его, это безумие нравится.       Бес скачет, скачет — Варя Дженнифер без одежды почти оставляет, галстуком своим руки её связывает наскоро, подчиниться заставляет.       Тоже властью упивается.       Касается, целует снова, спускается, Дженнифер тянет что-то вроде «разденься», но не выдерживает давления — вздыхает резко, замирает, всем своим существом ощущая то, как Варька безбожно издевается.       Дженнифер тонет в ощущениях.       Растворяется.       Варя движения блядские, отточенные словно до идеала, повторяет, усиливает, бьет исподтишка, и Бьянки действительно в удовольствии со страхом от неизбежного утопает окончательно — безвозвратно.       Внутри все кипит — закипает. Варя ведёт её по коридору сознания неосознанно, бежит, и они меняются ролями в тот момент, когда обе перестают улавливать тонкую грань между друг другом, между собой и миром. Варя поддается, и Дженнифер, себя не контролируя в пьянящем вкусе власти, убивает последнего руками своими, пиздец красивыми — пиздец умелыми.       Варю сносит.       Беса разрывает.       Разрывает буквально.       Он исчезает — Варя чувствует, как внутри лава течет, на своем пути сжигая все: и чувства, и мысли, и последствия, и бесов — всех четырех — тела, оставленные безумным, властью упивающимся. Она за собой оставляет пепелище огромное, выжженное любовью непременно желанной.       Дженнифер аккуратна — не торопится.       И от этого Вселенную Варькину разрывает четче, ощутимее: как вальс на шесть восьмых, — сейчас уж точно — разрывает и внутри все заливается ощущениями. Везувий извергается — Помпея гибнет стремительно, по телу мурашки бегут от сладости губ, которые целуют. Много, блядь, целуют. Безостановочно — без остатка.       Одно движение, и Варька кусает подушку, чувствуя, как Дженнифер на поясницу её давит, оставляя следы, — реальные абсолютно — как целует где-то в районе лопатки, а затем на ухо шептать что-то красивое продолжает, выговаривает все, что хотелось.       — Красивая… Очень красивая… — целует в щеку, а движения плавные не останавливает, и Варю сшибает этой волной откровений и нежности — безупречной нежности, струящейся отовсюду. — Хорошая, моя девочка.       Варю трясет, а внутри все взрывается, бушует, вырывается наружу стонами сдавленными и глазами влажными от слез. Она ноги сводит резко, а Дженнифер ухмыляется, ухо горячим воздухом опаляя неосознанно. Гладит по плечу, видит, как Варька падает обессиленно, голову поворачивая.       Остаётся тишина.       Сладкая, колоколами сейчас не звенящая.       Дженнифер рядом укладывается тихо, и Варя находит её красивой особенно. Манящей всё еще.       — И что… Между нами? — Варя дышит тяжело, а Дженни в плечо её кусает — шутит, издеваясь.       Она молчит.       Думает.              — Любовь?       Варька не отвечает на это — думает, много думает над словом этим, красивым. Соглашается даже — если это не любовь, то что тогда? Притяжение невъебическое и необоснованное?       Глупость.       Она улыбается, ей спокойно, и это главным кажется прямо сейчас, в объятиях чужих, теплых и желанных.       — Покурим? — спрашивает, рукой по волосам Дженни ведя, боясь сделать что-то не так. Хотя, впрочем, не так — это слишком мало, чтобы испортить то, что теперь между ними есть.       — Винстон апельсин-шоколад? — усмехается, целуя Петрович в уголок губ нежно. Нежнее нежного. Так, как только она умеет в сладости своей растворяясь окончательно.       — Винстон шоколад-апельсин.