Новый физрук

      Вика Николаева сидела на подоконнике школьного туалета на третьем этаже. Подоконник был узкий, холодный и когда-то выкрашенный масляной краской, которая теперь отслаивалась вместе с мечтами о светлом будущем. Левая нога свисала вниз и раскачивалась в такт каким-то внутренним ритмам, правая была поджата к груди для устойчивости. В правой руке тонкая сигарета, которую она стащила у соседки по парте. В левой телефон с разряженным на три процента аккумулятором, на экране которого застыл электронный журнал.       Она курила в форточку. Форточка открывалась ровно на пятнадцать сантиметров, ширина Викиной ладони. Дым тонкой струйкой уходил в серое майское небо, растворяясь где-то между облаками и безразличием вселенной.       Именно в этот момент до нее наконец-то дошло.       Полностью. Окончательно. Бесповоротно.       Выпускной через две недели.       Четырнадцать дней.       А у нее по физре стояло что-то настолько печальное, что даже электронный журнал при попытке зайти выдавал ошибку «404: страница не найдена».       — Блять, — сказала Вика вслух. Голос в пустом туалете прозвучал глухо и трагично, как будто она озвучивала финал русской драмы. — Блять-блять-блять.       Она стряхнула пепел в дырявый бачок унитаза, который стоял справа. Бачок был древний, советский, с ржавой цепочкой вместо кнопки. Пепел упал в воду, зашипел и погас. Как надежды Вики.       Она вообще-то была отличницей.       Ну, как отличницей. По русскому и литературе твердая пятерка, учительница ставила ее в пример и называла «надеждой словесности». По истории натянутая тройка, но историчка была старая и почти слепая, поэтому Вика списывала у соседа. По алгебре и геометрии, кое-как натягивала четверки, потому что репетитор по математике, злая женщина с черненькими усами и запахом аптеки, заставляла ее заниматься два раза в неделю.       Но физра.       Физра была ее личным адовым кругом. Ее персональным Дантовым адом, где вместо надписи «Оставь надежду, всяк сюда входящий» висел плакат «Быстрее! Выше! Сильнее!».       Вика не бегала. Вика не прыгала. Вика не отжималась и не подтягивалась. Вика считала, что слово «кросс» — это не спортивный термин, а оскорбление для тех, кто добровольно выходит на улицу в спортивном костюме в семь утра.       Ее рекорд в беге на сто метров составлял двадцать три секунды, и то потому, что за ней гналась злая собака. Без собаки все тридцать.       Последний раз на физру она попала в первом полугодии. Случайно. Перепутала расписание, ведь думала, что идет на биологию, а зашла в спортзал. Учитель физры, дядька по фамилии Хряпов с лицом, напоминающим старый кирпич, который пережил пожар, бомбежку и еще какую-то катастрофу, тогда сказал:        — Николаева, ты еще жива? А я думал, ты уже в справках, — и поставил тройку за присутствие.       С тех пор Вика делала ноги каждый раз, когда слышала свисток. Переодевалась в раздевалке, ждала, пока класс уйдет в спортзал, а потом тихо, как спецагент на вражеской территории, выходила через запасной выход и шла в библиотеку. Или в столовую. Или просто сидела в туалете на подоконнике и курила.       И вот теперь это аукнулось.       Сегодня она наконец собралась с духом. Заняла у одноклассницы Саши телефон, своим она принципиально не пользовалась для входа в журнал, чтобы не видеть эту боль каждый день. Саша дала телефон нехотя, потому что они не особо дружили, но Вика пообещала написать сочинение за нее по «Войне и миру», и Саша смягчилась.       Вика зашла в электронный журнал. Нашла свою фамилию. И обомлела.       Физическая культура — 2, 3, 2, н, н, н, н,       Четыре «н». Четыре блядских «н».       Это означало «не аттестована». Это означало, что она не появлялась на уроках даже для того, чтобы получить двойку. Учитель даже не парился ставить ей оценки: просто штамповал «н» раз за разом, как будто копировал и вставлял из чувства глубокого удовлетворения.       Две двойки за всё время, одна тройка, та самая, историческая и четыре «н».       — Да пошли вы, — прошептала Вика в форточку. Дым унес ее слова в небо, где их, вероятно, услышали только птицы и равнодушные облака.       Она сделала последнюю затяжку, затушила сигарету о подоконник, оставив черное пятно, которое будет мыть уборщица тетя Люба, вечно злая и недовольная, и спрыгнула вниз.       Ноги затекли. Она постояла, переминаясь с пятки на носок, пока кровь снова не побежала по венам. И приняла решение, которое шло вразрез со всей ее натурой, всем ее мировоззрением и всеми привычками, выработанными за одиннадцать лет школы.       Она пойдет на физру.       Завтра.       Первый раз за два года.

***

      На следующий день Вика проснулась в шесть утра.       Она никогда не просыпалась в шесть утра. Даже когда надо было ехать на олимпиаду по литературе, где она, кстати, заняла третье место в районе, она вставала в семь тридцать и успевала ровно впритык.       Но сегодня она проснулась в шесть, потому что не спала. Всю ночь ворочалась, думала о предстоящем позоре, о том, как войдет в спортзал, как все на нее посмотрят, как учитель-кирпич скажет что-нибудь унизительное.       Она лежала в своей комнате, слушала, как храпит бабушка за стеной, и прокручивала в голове сценарии.        Катастрофические.        В одном из них она входила в спортзал, и все начинали смеяться. В другом: учитель вызывал ее родителей, и ей приходилось объяснять, что родителей нет, а бабушка думает, что физра — это «физ-раствор, что ли?». В третьем, она просто падала в обморок от перенапряжения, и ее увозили на скорой.       В четвертом сценарии она вообще не шла, а оставалась в туалете курить, но этот вариант был запасным. Если передумает.       В семь утра она встала. Умылась холодной водой, чтобы согнать остатки сна. Нашла в шкафу спортивный костюм, тот самый, который купила в восьмом классе на физру и с тех пор ни разу не надевала.       Костюм был серым. Когда-то, три года назад, он был в самый раз. Но решила, что не стоит так позориться. Надела обычные штаны и футболку. Штаны были коротковаты, открывали щиколотку, которая выглядела тощей и неубедительной. Футболка, наоборот, длинновата, Вика выросла вверх, но не вширь, так что ткань болталась на ней как на вешалке с претензией на человеческую форму.       Она посмотрела на себя в зеркало. Кривое, в пятнах, бабушкино, еще с семидесятых.       — М-да… — сказала она себе. — Пиздец.       Она натянула кроссовки: старые, но еще живые. Шнурки были завязаны разными узлами, потому что один порвался и она его надвязала. В целом образ завершен: девочка-подросток, которую выгнали из дома с одним пакетом вещей и отправили доживать в спортзал.       — Идиотка, — сказала она себе и вышла из дома.       Бабушка еще спала. Вика оставила ей записку на кухонном столе:        Бабушка, я в школу. Нет, я не умерла. Да, я встала сама. Нет, кофе я не пила, потому что он кончился. Купи, пожалуйста. Люблю. Вика.

***

      Школа встретила ее запахом хлорки, казенной еды и тоски. Она поднялась на второй этаж, где находился спортзал, и остановилась перед дверью.       Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. В голове играл похоронный марш, который она мысленно включила на репите.       — Ты можешь, — прошептала она. — Ты сможешь пережить один урок физры.       Она открыла дверь.       И замерла.       Внутри, в центре спортзала, стоял не дядька-кирпич.       Там стояла она.       Молодая девушка. Лет двадцать, может, двадцать два. Темные волосы отдавали легкими волнами, лезли в лицо, но она их не убирала, как будто ей было плевать. Глаза черные, глубокие, такие, что в них можно было смотреться как в зеркало и видеть не свое отражение, а какое-то другое, лучшее. Улыбка, от которой у Вики внутри что-то перевернулось, упало, встало и перевернулось снова.       На ней была белая футболка, черные широкие штаны с тремя полосками по бокам и кроссовки «Найк» с розовыми шнурками: единственная деталь, выдающая индивидуальность. Фигура, широкие плечи, узкие бедра, длинные пальцы. В общем, прям прямое попадание в типаж Николаевой.       — Здравствуйте, — сказала девушка. Голос низкий, хрипловатый, с легкой картавостью, которая делала его еще сексуальнее. Как будто она только что спела блюз в прокуренном баре. Или выкурила сигарету на заднем дворе. Но нет, ведь она занимается спортом, она не может курить. Или может? — Я Адель. Адель Шайбакова. Я студентка педагогического колледжа, прохожу практику, — представилась она. — Ваш постоянный учитель, Виктор Петрович Хряпов… — она замялась, подбирая слова, — взял отпуск за свой счет. Не спрашивайте почему, я сама не знаю. Так что до конца месяца я веду физру.       Класс загудел. Двадцать человек, которые обычно вяло переодевались и вяло бегали по кругу, вдруг ожили. Девчонки переглядывались. Кто-то сзади шепнул:        Она горячая, бля.       Саша, блондинка с идеальной укладкой, которая, кстати, никогда не портилась даже после бега, аж подозрительно, вытянула шею и уставилась на Адель как кобра на мангуста. Лена, брюнетка с длинными ногами от ушей, поправила спортивный топ, который и так сидел идеально и сделала шаг вперед. Даже тихая Настя, которая обычно читала на физре книгу, сидя на скамейке, вдруг оживилась и начала приседать с энтузиазмом, достойным олимпийского резерва.       Вика не могла пошевелиться.       Она стояла как вкопанная, чувствуя, как у нее отваливается челюсть и катится куда-то под шведскую стенку, где уже много лет пылились старые маты и чьи-то потерянные носки.       Адель была прекрасна. Не той гламурной красотой из инстаграма, с отфотошопленными бедрами и фейковыми ресницами. А какой-то реальной, опасной, настоящей красотой, как огонь, как лезвие, как первый глоток холодного пива в жаркий день.       — Так, — Адель хлопнула в ладоши. Звук получился звонким, как выстрел. Класс замолчал. — На сегодня легкая атлетика. Бег на месте с высоким подниманием колен, три минуты. Потом приседания, два подхода по пятнадцать. Потом, если вы не сдохнете, играем в вышибалы.       — В вышибалы? — Переспросила Саша, наморщив идеальный носик. — Это как в детском саду?       — А что, слишком просто? — Адель прищурилась. Улыбка мигом появилась на лице. — Могу добавить полосу препятствий и кросс три километра по парку. Устраивает?       — Нет, — быстро сказала Саша и отступила на шаг.       — Тогда вышибалы. Разбились на пары. Бег на месте, начали!       Вика поняла, что пропала.       Она пропала не потому, что надо было бегать, хотя это тоже было пиздецом. А потому что Адель, когда смеялась, морщила нос — это было невыносимо мило. И потому что Адель, командуя «Быстрее, черепахи!», делала это таким тоном, от которого хотелось бежать не от нее, а к ней. Прямо в объятия. И остаться там навсегда.       Первая минута бега на месте прошла терпимо. Вика поднимала колени, чувствуя себя цирковым медведем, которого заставили танцевать вальс. На второй минуте она начала задыхаться. На третьей поняла, что умрет прямо здесь, на грязном деревянном полу, и это будет достойный конец.       — Давай, Николаева! — Крикнула Адель, проходя мимо. — Выше колени! Твоя бабушка бегает быстрее!       Класс заржал. Адель тоже улыбнулась, той самой улыбкой и пошла дальше, к Лене, которая делала упражнение с грацией пантеры.       — Время! — Крикнула Адель через минуту. Вика рухнула на пол, раскинув руки и ноги, как морская звезда после цунами.       — Ты жива? — Спросила Ира, ее лучшая подруга, которая тоже пришла на физру из любопытства. Обычно она тоже прогуливала, но ради новой учительницы решила пожертвовать принципами.       — Нет, — прохрипела Вика. — Я умерла. Это рай. Он светит мне в ебальник.       — Адель даже не посмотрела в твою сторону, — добила Ира, присаживаясь рядом. — Ты для нее — статистическая погрешность. Посмотри на Сашу. У нее ноги сами за Адель бегают.       Вика приподняла голову. Саша действительно бегала с такой грацией, будто участвовала в конкурсе красоты, а не в уроке физры. Каждый шаг, как в замедленной съемке. Каждый взмах рукой, как у балерины.       — Завались, — буркнула Вика и опустила голову обратно на пол.       Дальше были приседания. Вика сделала пятнадцать, потом еще десять, потому что на пятнадцатом у нее отказали ноги, и она просто села на пол, не в силах подняться. Адель это заметила, и ничего не сказала. Просто прошла мимо, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и легкое разочарование.       А потом вышибалы.       Вика ненавидела вышибалы. Потому что в вышибалы надо бегать. Уворачиваться. Прыгать. Все то, чего она не умела и не любила.       Она встала в круг, вжав голову в плечи, и надеялась, что ее выбьют первой, чтобы она могла уйти на скамейку и тихо страдать там.       Но судьба, или Адель, решила иначе.       Мяч прилетел откуда-то сбоку. Не в нее. В Сашу. Саша грациозно увернулась, и мяч попал в Лену, которая стояла прямо за Викой. Лена взвизгнула, отскочила, и в этот момент Адель подошла к Вике.       — Ты чего вжалась? — Спросила она, наклоняясь к самому уху. Голос низкий, теплый, от которого у Вики мурашки побежали по позвоночнику, как тараканы по кухне.       — Я не люблю, когда в меня кидают предметами, — ответила Вика, не поворачивая головы.       — Это мяч, а не кирпич.       — Для меня это один хрен.       Адель усмехнулась. Постояла рядом еще пару секунд, а потом отошла. Но Вика могла поклясться, что перед этим Адель посмотрела на нее, не мельком, не случайно, а так, внимательно, изучающе. Как будто разглядывала что-то интересное в зоопарке.       К концу урока Вика была мокрая, красная, злая, вымотанная и влюбленная по уши.       Она стояла в раздевалке, смотрела в кривое зеркало, на свою плоскую грудь, тощие ноги, вечно растрепанный пучок, и чувствовала себя неудачницей. Потому что Саша выходила из раздевалки с идеальной укладкой. Лена поправляла макияж. Адель, наверное, даже не вспомнит, как ее зовут.       — Пойдем, — сказала Ира, дергая ее за рукав. — У нас следующая алгебра.       — Иди, — сказала Вика. — Я сейчас.       Она осталась одна. Села на скамейку, уткнулась лицом в ладони и просидела так минуту. Или две. Или три.       А потом дверь раздевалки открылась, и вошла Адель.       — Николаева, — сказала она. — Ты здесь.       Вика подняла голову. Глаза красные, то ли от пота, то ли от чего-то еще. Адель стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на нее.       — Здесь, — сказала Вика.       — Зайди ко мне после уроков, — сказала Адель. — Поговорим.       И вышла.       Сердце Вики ушло в пятки, отскочило оттуда, ударилось в ребра и забилось где-то в районе горла, перекрывая доступ кислорода.       Ира, которая, оказывается, не ушла, а ждала за дверью, просунула голову:       — Ну, поздравляю. Тебя отчисляют.       — Завались, — сказала Вика, но голос дрожал.

***

      Кабинет учителя физкультуры — это звучит как оксюморон. Как «молодая девушка» или «сухая вода». Но в их школе кабинет был: маленькая комнатушка на первом этаже, рядом с раздевалкой, с кучей грамот на стенах, старыми мячами в углу, парой гантелей, которые никто никогда не поднимал, и запахом пота, перебитым освежителем воздуха «Морской бриз». Освежитель, кстати, был просрочен года на два, но от этого пах он только сильнее и противнее.       Адель сидела за столом, положив ногу на ногу, и листала электронный журнал на ноутбуке. Когда Вика вошла, она даже не подняла головы. Только пальцы замерли на секунду на мышке, а потом продолжили скроллить.              — Закрой дверь, — сказала она.       Вика закрыла. Дрожащими руками. Задвинула щеколду, которая почему-то была с внутренней стороны. И подумала, что это странно — щеколда в кабинете учителя. Может, здесь раньше был склад? Или пыточная?       В голове пронеслись все возможные сценарии. От «вылетишь из школы без аттестата» до «я вызываю твою бабушку и рассказываю ей, какой ты ужасный человек». Хотя бабушка, скорее всего, просто пожмет плечами и скажет:        А что я сделаю? Она уже большая.       Родителей у Вики не было. Ну, как не было, они были, но жили в другом городе, развелись, когда Вике было пять, и с тех пор каждый устраивал свою жизнь. Мама уехала в Москву, вышла замуж за какого-то программиста и родила двойняшек. Папа остался в их родном городе, но женился снова, и новая жена терпеть не могла, когда Вика приезжала на выходные. Так что Вика жила с бабушкой, и это было не так уж плохо. Бабушка не лезла в душу, кормила пирожками и считала, что ее внучка — самый светлый человек на планете Земля.       — Николаева, Виктория, — прочитала Адель вслух, наконец поднимая голову. Темные глаза впились в Вику, как два черных солнца. — Одиннадцатый класс. Последнее полугодие физру посещала… — она сделала паузу, скользя пальцем по экрану, — ни разу.       — Несколько раз, — поправила Вика тихо.       — А, да, — Адель усмехнулась. — Тройка за присутствие. Виктор Петрович был щедр. Вот здесь, смотри, — она развернула ноутбук к Вике. Экран горел ярко, как прожектор. — «Н» в квадрате. «Н» в кубе. «Н» в четвертой степени. Ты что, математику тоже прогуливала?       — Нет, — выдавила Вика, вцепившись в край стола, чтобы не упасть. — У меня по матеше четверка.       — Поразительно, — Адель откинулась на спинку стула. Стул жалобно скрипнул. — Как можно быть такой тупой в одном и такой умной в другом?       — Не знаю, — пробормотала Вика, — учителя говорят, что я способная.       — А учительница физры говорит, что ты прогульщица с большим стажем, — Адель снова наклонилась вперед, положив локти на стол. — Ты понимаешь, что без физры тебе не дадут аттестат? Даже с золотой медалью? Даже с соткой по ЕГЭ?       — Понимаю, — прошептала Вика.       — И что ты предлагаешь?       — Я не знаю, — честно сказала Вика. — Я пришла сегодня. Первый раз за долгое время. Я бегала. Приседала. В меня кидали мячом. Я не знаю, чего вы еще хотите.       — Я хочу, чтобы ты сдала нормативы, — сказала Адель, и ее голос стал жестче. — Физра — это не литература. Здесь не поспишешь. Здесь надо двигаться.       — Я не умею двигаться, — почти простонала Вика. — Я гуманитарий. Мои мышцы атрофировались от чтения.       — Книга не атрофирует мышцы, а атрофирует психику, — парировала Адель. И вдруг улыбнулась. — Ладно, Николаева. Я не зверь. У меня есть предложение.       — Какое? — Спросила Вика, чувствуя, как в груди рождается крошечная искра надежды.       — Приходи в субботу, — сказала Адель. — В девять утра. В эту школу. Я дам тебе дополнительные задания. Три норматива. Три пятерки. Сделаешь — закрываю год. Не сделаешь — будешь бегать до конца месяца, пока не сдохнешь.       — В субботу?! — Взвыла Вика, забыв о субординации. — Вы долбанулись?!       — Видимо, да, — спокойно ответила Адель. — Но это твой единственный шанс. Выбор за тобой, Николаева. Не хочешь, то катись колбаской. Хочешь — приходи.       Вика посмотрела на Адель. На ее черные глаза, в которых читалась сталь. На длинные пальцы, лежащие на ноутбуке.       — Приду, — сказала Вика.       — Вот и умница, — Адель снова улыбнулась, и от этой улыбки у Вики внутри все перевернулось. — Закрой дверь с той стороны.

***

      В субботу в девять утра Вика стояла у школьных ворот с такими кругами под глазами, будто участвовала в боксерском матче без перчаток. В одной руке: термос с кофе, который она сварила сама, потому что бабушка спала до полудня по субботам — это был ее священный ритуал. В другой: пакет с обычными вещами, которые она взяла на случай, если сильно будет вонять после физры.       Она не спала всю ночь. Вообще. Ни минуты.       Лежала в кровати, смотрела в потолок, на котором трещина напоминала карту материков, и думала об Адель. О том, как та двигается: плавно, изящно, как кошка. О голосе: низком, хрипловатом, который застревал где-то в солнечном сплетении и вызывал мурашки по всему телу. О том, что это полный идиотизм: тащиться в школу в выходной, когда можно лежать под одеялом, смотреть ютуб, пожалеть себя и, возможно, подрочить на Адель.        Но ноги привели ее сюда сами. Как будто кто-то невидимый взял ее за шкирку и притащил.       Школа в субботу выглядела иначе. Пустые коридоры, приглушенный свет, запах пыли и покинутости. Только уборщица тетя Люба мыла полы на первом этаже, гремя ведром и бормоча что-то про «этих школьников, которым лишь бы насрать». Вика проскользнула мимо нее, как тень, и поднялась на второй этаж.       Спортзал был открыт.       Адель ждала ее.       Она стояла посередине, скрестив руки на груди, и улыбалась той самой улыбкой с ямочкой на щеке. На ней были черные те же штаны, черная футболка, как будто она пришла на похороны, а не на занятия. Волосы были также волнистыми, но в этот раз волны были резкими, непослушными и острыми.       У Вики пересохло во рту.       — Опаздываешь на три минуты, — сказала Адель, взглянув на часы. На запястье дешевый фитнес-браслет, который, вероятно, считал шаги, пульс и уровень отчаяния окружающих.       — Я шла пешком, — буркнула Вика, отхлебывая кофе из термоса. — Не на такси. Простите, ваше сиятельство.       — Кофе в спортзал нельзя, — Адель кивнула на термос.       — А вам не кажется, что вам вообще плевать на правила? Вы впустили меня в субботу. Вы студентка. Вы спите с ученицами, наверное.       — Пока нет, — спокойно ответила Адель. — Но день только начался.       Вика подавилась кофе. Закашлялась, покраснела и чуть не выронила термос.       — Шучу, — сказала Адель, но глаза ее не шутили. — Ставь термос на скамейку. Сегодня никаких слабостей, Николаева.       Вика замерла.       — В смысле никаких слабостей?       — В прямом, — Адель прошла к стене, где висели секундомер, свисток и старый плакат «ГТО — гордость советского народа!». — Ты думала, я буду с тобой нянчиться? Физра — это физическая культура. Бегать, прыгать, страдать, потеть, плакать, но делать. Так что сегодня ты выполняешь нормативы. Три упражнения. Три пятерки. Сделаешь — свободна. Не сделаешь — в следующую субботу придешь снова.       — Что?! — Взвыла Вика. — Я последний раз бегала в девятом классе, и то за сигаретами, в магазин за углом!       — Тогда у тебя есть стимул, — Адель взяла свисток, дунула в него так, что у Вики заложило уши. — Первое: бег на месте с высоким подниманием колен. Три минуты. Без остановки. Техника не важна, важна продолжительность. Давай.       Вика стояла как вкопанная.       — Я не буду.       — Будешь, — спокойно сказала Адель. — Или иди домой. Но тогда в аттестате будет 2. А не хотелось бы портить красивый аттестат такой фигней.       — У меня не красивый аттестат, у меня тройка по истории.       — Тогда тем более.       Вика выматерилась мысленно, вслух и подтекстом. Скинула кофту, под ней оказалась старая белая футболка, поправила спортивные штаны, завязала шнурки на кроссовках потуже и встала на место — в центр зала, под деревянные кольца, висящие на потолке.       — Начали! — Скомандовала Адель и включила секундомер.       Первая минута была терпимой.       Вика поднимала колени, чувствуя себя лошадью на параде. Или киргизской почтовой лошадью. Колени поднимались сантиметров на пятнадцать от пола: невысоко, но она старалась. Руки двигались в такт. Дыхание было ровным.       — Выше колени! — Крикнула Адель, прохаживаясь рядом. — Ты не на прогулке, Николаева!       Вторая минута стала адом.       Вика начала задыхаться. Ноги наливались и тянули мышцы, как будто кто-то привязал к щиколоткам гири. Пот выступил на лбу, подмышках, на спине, в принципе везде, где только можно. Футболка прилипла к телу. Волосы выбились из пучка и лезли в глаза.       — Давай, Николаева! — Адель стояла в двух метрах, сложив руки на груди. — Еще выше колени! Ты еле двигаешься!       — Я двигаюсь, как могу.       — Можешь лучше.       Третья минута.       Вика поняла, что умирает. Не метафорически. Не фигурально. А буквально: сердце колотилось где-то в горле, легкие горели огнем, колени поднимались уже на пять сантиметров от пола, не выше. Она видела перед глазами черные точки. Где-то на дне сознания мелькнула мысль:        Так вот как выглядит смерть от физры. Это позорно.       — Десять секунд! — Крикнула Адель. — Восемь! Пять! Три!       Адель дунула в свисток, и звук пронзил воздух как выстрел.       Вика рухнула на пол лицом вниз.       Она лежала на грязном деревянном полу, чувствуя каждой клеткой тела, как он холодный, твердый и равнодушный к ее страданиям. В голове гудело. Сердце пыталось выпрыгнуть из грудной клетки и убежать в раздевалку.       — Три минуты ты выдержала, — Адель подошла и присела рядом на корточки. Ее голос теперь был тихим, почти нежным. — Техника была ужасна, честно говоря, я видела лучше даже на уроке в доме престарелых. Но ты не остановилась. Это первая пятерка.       — Покажи, — прохрипела Вика, не поднимая головы. Голос звучал так, будто она проглотила наждачку.       Адель достала телефон, последней модели и черный чехол, с наклейкой милого котика, неожиданная деталь для такой серьезной девушки. Зашла в электронный журнал, нашла фамилию Николаевой и поставила жирную пятерку напротив первого норматива. Повернула экран к Вике.       — Видишь?       — Вижу, — простонала Вика, щурясь от яркого света. — Хоть не зря подыхала.       — Вставай, — Адель хлопнула ее по спине. Хлопок был легким, но Вика все равно вздрогнула. — Второе упражнение. Отжимания. Десять раз. Полных. Грудь касается пола, спина прямая.       — Я не умею отжиматься! — Вика перевернулась на спину и уставилась в потолок. — Я отжималась один раз в жизни, когда уронила телефон и пыталась его достать из-под кровати.       — Научишься, — Адель встала, протянула Вике руку. — Давай, поднимай свою тушку.       — Я не тушка.       Вика с трудом встала. Ноги дрожали. Колени подкашивались. Она чувствовала себя новорожденным жеребенком, таким же неуклюжим и глупеньким.       — Встань на четвереньки, — скомандовала Адель.       Вика встала. Ладони уперлись в пол — грязный, с какими-то пятнами. Локти согнулись.       — Первое отжимание, — сказала Адель.       Вика попыталась опуститься. Получилось то, что Адель позже назвала «грациозное падение лицом в пол». Вика просто сложилась в локтях и шлепнулась носом в деревянный настил.       — Ой, — сказала она.       — Это не отжимание, — констатировала Адель. — Это имитация молитвы перед смертью. Давай заново. Спина прямая, локти прижаты к корпусу, опускаешься медленно.       Второе отжимание превратилось в «попытку уползти с поля боя». Вика опустилась сантиметров на пять, поняла, что дальше не может, и просто замерла в этом положении, дрожа как осиновый лист.       — Опускайся до конца, — сказала Адель.       — Не могу.       — Можешь.       — Я сейчас умру.       — Умирать будешь после отжиманий.       Третье отжимание. Вика опустилась еще на два сантиметра. Грудь не коснулась пола, ведь до пола было еще сантиметров десять. Руки тряслись.       — Смотри, — Адель встала рядом, опустилась на пол и показала: ровная спина, прямая линия от плеч до пяток, локти прижаты, грудь касается пола. Идеально. — Делай как я.       — Ты спортсменка, — простонала Вика. — У тебя мышцы. У меня ничего.       — Можно всегда научиться.       — Навряд ли.       Адель усмехнулась. Потом подошла к Вике сзади, наклонилась и поправила ей локти.       — Руки шире. — Адель едва коснулась рук девушки, мигом почувствовав дрожь в чужом теле, — да не бойся, я тебя не укушу.       — Жалко, — буркнула Вика, после, краснея так, что могла бы освещать темную комнату.       — Что?       — Ничего.       Пальцы Адель лежали на ее локтях, такие теплые, уверенные, чуть влажные. Вика почувствовала, как по телу разливается тепло, не имеющее никакого отношения к спорту.       — Опускайся, — сказала Адель, не убирая рук. — Я помогу.       Вика опустилась. Руки дрожали, но Адель поддерживала локти, не давая им разъехаться в стороны. Грудь коснулась пола на секунду, на мгновение.       — Есть! — сказала Адель. — Одно отжимание. Осталось девять.       — Сколько?       — Тише, Николаева. У тебя получится.       Пятое отжимание. Шестое. На седьмом у Вики затряслись руки так сильно, что Адель пришлось буквально удерживать ее за плечи, чтобы она не рухнула.       — Я не могу, — прошептала Вика. — У меня нет сил.       — Есть, — сказала Адель. И добавила тихо, так, чтобы слышала только Вика, — ты сильная, Николаева. Сильнее, чем думаешь. Давай, еще три.       На восьмом отжимании Вика чуть не зарыдала. Не от боли, а от ярости. От злости на себя, на свое тело, на три года прогулов, на Адель, которая заставляла ее это делать, но при этом почему-то не хотелось ее ненавидеть.       Девятое отжимание. Вика опустилась, коснулась пола, поднялась. Десятое. Последнее. Она сделала его на чистом упрямстве, на адреналине, на том, что где-то глубоко внутри еще теплилась искра жизни.       — Готово. — Тихо сказала она, падая на спину и раскинув руки.       Адель засмеялась. Достала телефон. Вторая пятерка.       — Осталось одно, — сказала она, присаживаясь рядом. — Прыжки на месте. Тридцать раз. Но с условием: каждый прыжок выше, чем предыдущий.       — Вы садистка, — прошептала Вика, глядя в потолок. — Вы наслаждаетесь моими страданиями.       — Наслаждаюсь, — честно призналась Адель. — Но тебе же нравится.       Вика не нашлась, что ответить, потому что это была правда. Ей нравилось. Не сами прыжки и отжимания, конечно, нет — это был ад. А то, как Адель на нее смотрела. Как поправляла позу. Как ее пальцы касались Викиной спины, плеч, локтей. Как она говорила «ты сильная» и Вика почти верила.       — Давай, Николаева. Последний рывок.              Вика встала. Ноги дрожали, но она встала. Поправила сбившуюся футболку, убрала волосы с лица.       — Начали! — Скомандовала Адель.       Первый прыжок. Вика оторвалась от пола на сантиметр. Второй на два. Третий на три. Потом пять, потом семь, потом десять.       — Выше! — Кричала Адель. — Выше, Николаева! Ты можешь выше!       — Я не резиновая! — Крикнула Вика, подпрыгивая.       — Резина поэластичнее тебя будет!       Двадцатый прыжок. Вика подпрыгнула сантиметров на пятнадцать. Двадцать пятый, на двадцать. Двадцать восьмой, она почувствовала, что ноги отказывают, что сейчас она упадет, но каким-то чудом удержалась.       — Двадцать девять! — Крикнула Адель. — Тридцать!       Вика собрала остатки сил, которых почти не было. Она подпрыгнула выше, чем за весь раз. Наверное, сантиметров на тридцать. Может, на сорок. Ей показалось, что она летит. Что она олимпийская чемпионка по прыжкам в высоту.       Она приземлилась. Ноги подкосились. Она упала бы, но Адель успела подхватить ее за талию.       — Есть! — Сказала Адель, удерживая ее. — Третья пятерка.       Вика стояла, прислонившись к Адель, чувствуя, как та держит ее за талию: крепко, уверенно, как будто не собиралась отпускать. И что-то щелкнуло у нее в голове. Какая-то пружина. Какая-то преграда.       Она развернулась. Прямо в руках Адель. Посмотрела ей в глаза черные, глубокие, с искорками. И прыгнула.       Не вверх. Вперед. Прямо на Адель.       С разбегу. С размаху. Потная, красная, воняющая потом, отчаянием и дешевым дезодорантом.       Адель не устояла. Она охнула, покачнулась, и они обе рухнули на гимнастический мат, который лежал в углу. Вика сверху. Адель снизу, с широко раскрытыми глазами и телефоном в руке, который чудом не вылетел.       — Ты… — начала Адель.       — Я так рада, ты не представляешь! — Закричала Вика, смеясь и плача одновременно. — Не забудь пятерку поставить.        — Я ставлю, я ставлю! — Адель, смеясь, ткнула пальцем в экран. Третья пятерка. — Готово. Смотри.       Она повернула телефон. Три пятерки. Красивые, жирные, спасительные. Вика посмотрела на них, потом на Адель. На ее лицо в двух сантиметрах от своего. На глаза, темные и смеющиеся. На губы, чуть приоткрытые, влажные.       — Адель, — сказала Вика.       — М?       — Я готова тебя поцеловать.       — Ты вся мокрая, — ответила Адель. Помолчала секунду. И добавила, — но давай.       Адель поцеловала ее.       Не нежно. Не романтично. А так, как целуют, когда чужой человек только что сделал тридцать прыжков, десять отжиманий и три минуты бегал на месте: жадно, грязно, с привкусом кофе, пота и победы. Вика не отстранилась. Наоборот, ее рука скользнула по впалому животу Адель, нащупывая край футболки.       — Ты прекрасна, — прошептала Адель в губы.       — Ты тоже не промах, но я чуть не умерла, — ответила Вика, дыша так, будто только что выиграла марафон.       — Умирать не надо. Но вот что, — Адель села, стягивая с себя футболку через голову одним быстрым движением. Под ней оказался спортивный топ, и Вика чуть не задохнулась, на этот раз не от бега. — Мы сейчас в пустой школе. В субботу. Никого нет. Сторож в подвале пьет, уборщица ушла. Кабинет учителя за той дверью, — она кивнула на дверь рядом со скамейкой. — Там есть диван...        Вика не дала ей договорить.       Она вскочила, ноги еще дрожали, но это были уже не та дрожь, схватила Адель за руку и потащила к кабинету.       — Ты уверена? — Спросила Адель, когда они уже были внутри, и дверь захлопнулась за ними с глухим стуком.       — Я уверена, что я только что три норматива сдала, вся мокрая, как блядь, и все еще хочу тебя, — выпалила Вика, прислонившись спиной к двери. — Так что да, я ебать как уверена.       Кабинет учителя физры оказался именно таким, каким его можно себе представить: запах старого мяча, кубок за третье место в районной эстафете 2007 года, пыльные грамоты на стенах, стол с ноутбуком, стул на одном колесике, шкаф с мячами и, о чудо старый продавленный диван у стены. Обивка когда-то была коричневой, а теперь напоминала карту материков с пятнами неизвестного происхождения.       Адель закрыла дверь на щеколду. Да, в кабинете физры была щеколда, видимо, для особо тяжелых уроков. Или для того, чтобы никто не входил, пока учитель пьет чай.       — Слушай, — сказала Вика, чувствуя, как краска заливает лицо. — Я вообще ни с кем не спала.       Адель замерла.       — В смысле?       — В прямом, — Вика пожала плечами, стараясь выглядеть спокойной, но голос предательски дрожал. — Ты будешь первой.       — Николаева, — Адель посмотрела на нее серьезно. — Ты сейчас шутишь?       — А похоже, что я шучу? — Вика развела руками.       Адель выдохнула. Медленно. Глубоко. Села на край стола, скрестив руки на груди.       — Ладно, — сказала она. — Тогда мы делаем это по-человечески. Никакой спешки. И если тебе будет некомфортно, то говори сразу, поняла?       — Поняла, — ответила Вика, но внутри у нее все тряслось от страха и предвкушения.       Адель подошла к ней вплотную. Взяла за подбородок, заставляя поднять голову. Пальцы были теплыми, чуть шершавыми, наверное, от гантелей.       — Ты уверена?       — Адель, я только что трижды чуть не сдохла ради трех пятерок в электронном журнале. Я уверена в том, что хочу тебя, больше, чем не знаю.       — Ну смотри, — Адель улыбнулась. — Сама напросилась.       И она снова поцеловала Вику. Но теперь иначе. Не жадно, как на мате. А медленно. Вкусно. С языком, от которого у Вики подкосились колени, и она повисла на Адель, как плющ на здание.       Адель вела. Она пальцами скользила по ткани, по животу, по выступающим ребрам. Вика стояла как вкопанная, боясь дышать, боясь, что это сон, боясь проснуться в своей кровати и обнаружить, что никакой Адель не было, а были только три пятерки и пустота.       — Руки подними, — скомандовала Адель.       Вика подняла. Футболка полетела на пол, потом спортивный топ Вики: такой убогий, серый, с застиранными бретельками, купленный в переходе за двести рублей три года назад.       Адель посмотрела на Викину грудь. Маленькая с затвердевшими сосками или от холода, или от возбуждения, Вика не знала.       — Симпатично, — сказала Адель.       Адель усмехнулась и шагнула вперед, прижимаясь к ней всем телом. Горячо. Влажно. Она толкнула Вику на диван. Диван жалобно скрипнул, пружины взвизгнули, но выдержали. Вика упала на спину, глядя снизу вверх на Адель, которая нависала над ней, как что-то прекрасное и опасное.       — Штаны, — сказала Адель.       — Что штаны?       — Снимай. Сама или помочь?       — Помоги, — прошептала Вика.       Адель стащила с нее спортивные штаны и трусы одним движением: резко, уверенно, как будто срывала каждый день. Вика осталась полностью голой, лежа на старом диване в кабинете физры, и чувствовала себя одновременно уязвимой, и пиздецки возбужденной.       — Раздвинь ноги, — тихо сказала Адель, встав между ними.       — Адель, я…       — Раздвинь ноги. Пожалуйста.       Вика раздвинула. Медленно, стесняясь, чувствуя, как воздух касается того места, которое никогда не касался никто, кроме нее самой. Адель опустилась между ее бедер, смотря на нее сверху вниз. В кабинете было полутемно, только свет из зарешеченного окна падал полосами на пол, на диван, на их спутанные тела.       — Ты влажная уже, — констатировала Адель, проводя пальцем по промежности.        Палец скользнул легко, без сопротивления. Вика выдохнула, чувствуя, как от этого прикосновения внутри все сжимается и разжимается одновременно.       Адель и наклонилась, чтобы поцеловать Вику в живот.       Дорожка из поцелуев вниз. От пупка к лобку. От лобка ниже. Медленно. Смакуя. Как будто Адель пила ее, как дорогое вино, которое копила годами. Вика вцепилась в диван так, что ногти скрипнули по обивке.       — Расслабься, — прошептала Адель.       Вика едва простонала и Адель поцеловала ее в бедро. Внутреннюю сторону. Там, где кожа особенно нежная.       Адель опустилась еще ниже. Ее пальцы раздвинули влажные складки, осторожно, почтительно, как будто открывали что-то святое. И Вика поняла, что сейчас умрет. Потому что дыхание Адель касалось там, где никто и никогда не касался.       — Блять, — прошептала Вика, чувствуя, как сердце готово выскочить из груди. — Ты реально собираешься…       — Да, — сказала Адель.       Язык Адель скользнул внутрь: медленно, уверенно, как будто она делала это тысячу раз. А может, и делала. Вике было все равно. Вике было насрать на опыт Адель, на ее прошлое, на ее будущее. В этот момент существовал только язык, теплый, влажный, живой, который двигался внутри нее, выписывая какие-то невероятные абстракции.       Вика громко стонала, выгибаясь дугой и вцепляясь в темные волосы Адель.       — Тише, — прошептала Адель, отрываясь на секунду. Подняла голову, посмотрела на Вику снизу вверх. Губы блестели. — Нас услышат.       — Кто услышит? В школе никого нет, — усмехнулась Вика.       — Твоя совесть.       Адель засмеялась, вибрация от смеха прошла по языку, по губам, по всему, чего касались ее губы, и Вика застонала так, что, наверное, стекла задрожали.       — Не останавливайся, — выдохнула она.       — Уже командуешь, — усмехнулась Адель.        Она вернулась к делу. Язык двигался внутри Вики, вылизывая, проникая, дразня, кружа. Одновременно с этим большой палец надавил на клитор круговыми движениями, нежно, но настойчиво, в такт языку.       Вика забыла, как дышать. Она забыла, как ее зовут. Она забыла, какой сегодня день, зачем она пришла в школу, сколько у нее пятерок по физре и как зовут бабушкину кошку. В голове осталась только Адель. Ее язык. Ее пальцы. Ее низкий голос, который сказал:       — Ты уже близко, да?       — Да, — простонала Вика, выгибаясь так, что диван заскрипел на всю школу.        Адель добавила второй палец. Внутри Вики стало тесно. Полно. Идеально. Адель двигала пальцами в такт языку, входила и выходила, входила и выходила, каждый раз задевая что-то внутри, от чего у Вики темнело в глазах и искрило в позвоночнике.       — Адель, — прохрипела Вика, вцепившись в диван так, что ногти, кажется, проткнули обивку, — Адель, я сейчас…       — Давай, — шепнула Адель, не отрываясь. — Кончай.       Вика кончила.       Она тряслась. Дергалась. Изгибалась так, будто в нее ударило током. Вцепилась в плечи Адель, прижимая ее к себе, и прошептала что-то нечленораздельное в потолок. Кажется, там было слово «мама», хотя мама была в Питере с двойняшками.       Она кончала долго. Секунд десять-пятнадцать, наверное. Мышцы сжимались вокруг пальцев Адель, отпускали, сжимались снова. Адель не останавливалась, только замедлилась, давая Вике время прийти в себя, но не убирая пальцев.       — Все, все, все, — простонала Вика, когда последняя судорога прошла.       Адель подняла голову, вытерла рот тыльной стороной ладони. Губы были припухшими, глаза блестели.       Адель легла рядом, на узком диване, прижимаясь к Вике боком. Диван жалобно скрипнул, но выдержал, видимо, у него был большой опыт.        — Как ты? — Спросила Адель, поглаживая Вику по животу.       — Адель, — прошептала Вика, глядя в потолок, где трещина напоминала карту материков. — Я только что увидела бога. Но твой язык — это было что-то с чем-то.       — Рада, что понравилось.       — Раз ты меня трахнула, — сказала Вика, поворачивая голову к Адель. — Языком. Это считается?       — Считается, — кивнула Адель. — Но это не проникновение. Если хочешь настоящий первый раз…       — Хочу, — перебила Вика. — Но дай мне отдышаться.       Адель снова засмеялась. Ее смех был низким, грудным, от которого у Вики снова все сжалось внизу живота.       — Знаешь, — сказала Адель, — я думала, ты будешь более застенчивой.       — Я застенчивая, — ответила Вика. — Просто у меня оргазм выбил всю застенчивость вместе с мозгами.       — Это заметно.       Они лежали молча. Слышно было, как где-то вдалеке гудит вентиляция, как капает вода в туалете, как сторож в подвале, наверное, допивает третью бутылку.       — Адель, — сказала Вика через минуту.       — М?       — А ты… ты делала это раньше? Ну, с девушками?       — Делала, — спокойно ответила Адель. — Я лесбиянка. Если тебе это важно.       — Важно, — призналась Вика. — Но не потому, что я ревную. А потому что я не хочу быть просто… экспериментом.       — Ты не эксперимент, — Адель повернулась на бок, чтобы видеть лицо Вики. — Ты заслужила награду.       — И награда ты?       — И награда я.       Вика улыбнулась. Чувствовала себя глупой, счастливой, вымотанной до предела, но при этом какой-то новой, как будто она сбросила старую кожу и теперь лежала здесь, голая, потная, влюбленная, с тремя пятерками по физре.       — Адель, — сказала она снова.       — М?       — Я, наверное, люблю тебя.       Адель посмотрела на нее. Долго. Внимательно. Потом наклонилась и поцеловала, нежно, в уголок губ.       — Ты просто под кайфом от оргазма, — сказала она.       — Нет, — покачала головой Вика.       — Ладно, романтик хренов, — Адель села, потянулась за чужой футболкой. — Давай одеваться. Нужно проветрить кабинет, а то завтра Хряпов придет и решит, что здесь кого-то ебали.       — А разве нет? — Усмехнулась Вика, тоже садясь.       — Ну по факту да, но мы же никому не скажем.       Они оделись, посмеиваясь. Вика натянула свою кофту и почувствовала, что больше никогда в жизни не будет ненавидеть ту старую футболку.       Адель открыла окно, спортзал проветривался редко, так что воздух был спертым. Холодный майский ветер ворвался в комнату, разнося запах пота и секса.       — Знаешь, — сказала Вика, уже у выхода из спортзала, застегивая кофту, — я, наверное, единственная в мире, кто получил секс в награду за сдачу нормативов по физре.       — Ты единственная, кто заслужил, — ответила Адель.       Они вышли на школьное крыльцо. Майское солнце светило в глаза. Где-то чирикали воробьи. Жизнь казалась прекрасной и бесконечной.       — И что теперь? — Спросила Вика.       — В смысле?       — Ну, мы… что мы теперь? У нас есть… отношения?       — У нас есть три пятерки по физре, — серьезно сказала Адель. — А остальное посмотрим.       — Это не ответ.       — Это единственный ответ, который я могу дать сейчас, — Адель взяла Вику за руку. — Я студентка. У меня практика до конца месяца. А потом я уеду.       — Куда?       — В свой колледж. В другой город.       Вика почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Как будто кто-то выдернул пробку, и все счастье начало вытекать.       — Но у тебя же есть телефон, — сказала она. — И интернет. И телеграмм. И…       — Николаева, — перебила Адель. — Ты слишком быстро планируешь будущее. Давай сначала доживем до конца месяца. Хорошо?       — Хорошо, — прошептала Вика.       Адель поцеловала ее в лоб. Легко, почти по-матерински.       — А теперь иди домой. Тебе нужно отдохнуть. Ты сегодня много бегала.       — И прыгала, — добавила Вика.       — И прыгала.       — И отжималась.       — И отжималась. Горжусь тобой.       Вика пошла домой. Ноги дрожали, в голове гудело, но на губах была улыбка, такая широкая, что, наверное, ее было видно из космоса.       Она обернулась у школьных ворот. Адель стояла на крыльце, курила, ага, значит, все-таки курит, и смотрела ей вслед.       — В понедельник придешь на физру? — Крикнула Адель.       — Приду, — крикнула Вика в ответ.       — Тогда жду!       И Вика пошла домой: счастливая, вымотанная, влюбленная и с тремя пятерками по физре, которые навсегда изменили ее жизнь.