Не приходи в мои сны

Эмиль больше не хотел, чтобы Лалли приходил в его сны. Конечно, было здорово понимать всё, что говорит Лалли. И Эмиль бы не отказался ещё поболтать просто так, не подбирая мучительно каждое слово. Но лучше наяву. Потому что Эмиль не готов был объясняться с Лалли насчёт своих дурацких снов. Лалли наверняка ударит его по лицу, даже не дослушав, а бил тот больно, несмотря на то, что был худой и лёгкий, как щепка. Такой лёгкий, что Эмиль мог бы поднять его без всяких усилий. И такой худой, что они вдвоём запросто уместились бы в одной кровати. Уместились же они в той бочке. Конечно, не то, чтобы Эмиль хотел, чтобы они с Лалли снова оказались в одной кровати… Особенно теперь, когда у Эмиля наконец-то была собственная кровать и отдельная комната. Но он не был бы против, если бы пришлось повторить, потому что Лалли, хоть и состоял из острых углов, во сне становился мягким и расслабленным, и чувствовать его тело рядом Эмилю нравилось. Эмиль начинал путаться в собственных рассуждениях. Ну и немудрено, говорил он сам себе, запутаешься тут, если которую ночь подряд снится такое. Жаркое и стыдное, невыразимо смущающее настолько, что в глаза Лалли посмотреть невозможно, не залившись краской от ушей до пяток. А Эмилю, между прочим, не идёт краснеть! На третью ночь он решил, что во всём виновато слишком толстое шерстяное одеяло. Финны, может, и боятся холода, а вот шведы — народ закалённый, им это ни к чему. Эмиль улёгся поверх одеяла и долго ворочался, пытаясь устроиться поудобнее. Наконец свернулся клубком вокруг подушки, обнял её — и тут же провалился в сон, как в омут. Омут был прохладный, с солнечными бликами на поверхности. Вода нежно приняла Эмиля в свои объятия, а потом ласково и настойчиво вытолкнула наверх, навстречу к сиянию дня, круглым и плотным листьям кувшинок, высоким деревьям, наклонившим над водой свои ветки. Эмил вынырнул, уцепился локтями за деревянные мостки — и замер. Потому что на мостках перед ним стоял Лалли, совершенно обнажённый. «Опять», — с отчаянием подумал Эмиль, внезапно, как это всегда бывает во сне, обнаружив, что он сам тоже голый. — Что опять? — спросил Лалли, протягивая Эмилю руку. — Разве ты не этого хочешь? Прямо перед глазами Эмиля были худые жилистые ноги, поросшие бледными волосками, угловатые колени. Эмиль зажмурился, чтобы не посмотреть случайно выше — на бледный впалый живот, на курчавую поросль в паху, на стоящий член с тёмно-розовой головкой. Он знал, что будет дальше. Лалли позволит делать всё, что захочется. Здесь на этих хлипких мостках можно будет положить его на спину, гладить, целовать выпирающие ключицы и трогать языком соски — от этого Лалли будет смешно шипеть и пихаться, а потом заберётся на Эмиля сверху и укусит в плечо. — Не так, — сказал Эмиль старательно отворачиваясь и цепляясь за мостки. — Это всё неправда, ненастоящее. Ты не настоящий Лалли. Вода заколыхалась. Волны накатывали на плечи Эмиля, грозя захлестнуть с головой. — Ты тупица! — сердито сказал Лалли. — Это всё настоящее! Это было так похоже на него, что Эмиль удивлённо распахнул глаза. Лалли всё ещё возвышался над ним, но теперь на нём был защитный костюм для вылазок на заражённые территории. И губы его были плотно упрямо сжаты. — Ты просто сон, — не так уверенно повторил Эмиль. Лалли фыркнул, быстро наклонился вперёд и сильно надавил на плечи Эмиля. Вода сомкнулась над его головой, он почувствовал, что падает в глубину — и проснулся. Голова немного кружилась — словно он на самом деле рухнул с высоты. Над ним был знакомый низкий потолок из брёвен. Подушка куда-то пропала. А в дверь кто-то настойчиво колотил. Эмиль заставил себя встать, зачем-то пощупал волосы, слабо удивился, обнаружив, что они сухие. Мысли путались, а стук всё не прекращался, не давая ему прийти в себя. На пути к двери Эмиль чуть не споткнулся о валяющуюся на полу подушку, долго соображал, как откинуть засов. И глупо уставился на Лалли, который обнаружился за дверью. Лалли посмотрел на него, выругался по-фински, а потом втолкнул Эмиля обратно в комнату. — Я. Ты, — Лалли показал сначала на себя, потом на Эмиля и разрезал ладонью воздух. — Не сон! Понятно? Он фыркнул. Эмилю показалось, что он понял. Но поверить оказалось сложнее, и он потянулся рукой к щеке Лалли — чтобы убедиться. Лалли замер, позволил прижать ладонь к прохладной коже, тронуть уголок рта. Но когда Эмиль осмелел и провёл пальцем по обветренным губам, Лалли его палец прикусил. Это было так похоже на Лалли из снов Эмиля, что у того снова закружилась голова. — Понятно, — сказал Эмиль, глядя в его круглые кошачьи глаза. — Ты же не уйдешь теперь? Лалли мотнул головой. — Ладно. Хорошо, — Эмиль шагнул назад к кровати, и Лалли пошёл за ним. То, что произошло дальше, оказалось лучше любых снов. Хотя всё-таки также смущающе и ужасно неловко. Эмиль самым позорным образом чуть не кончил сразу, как Лалли обхватил его член через одежду — резко и жадно, словно ему тоже не терпелось потрогать Эмиля. Им пришлось приноравливаться друг к другу, к узкой койке, к тому, что Лалли не нравится, когда трогают рёбра. Им всё ещё не хватало слов, чтобы объяснить некоторые вещи, но это всё оказалось неважно — когда Лалли задышал тяжело, запрокинул голову, подставляя шею. Эмиль прижался губами к влажной от пота коже, очень ясно и почти невыносимо чувствуя всё сразу: член Лалли в ладони, жар его тела, щекотное прикосновение волосков к тыльной стороне ладони, острые колени, собственное острое возбуждение. Нет, Эмиль не хотел, чтобы Лалли приходил в его сны — если Лалли мог прийти к нему наяву.