выберемся

Всё неизменно заканчивается в тот момент, когда искусственный эффект начинает медленно спадать и он мучительно возвращается в собственное тело, потому что из всего приятного в этом пограничном состоянии остается лишь само забвение, а вслед за ним неизбежно приходит тягучая ломота в костях и противная, иссушающая сухость в горле. Маки пробирается через душный зал клуба среди плотной толпы танцующих людей, и ему кажется, что каждый встречный стремится намеренно коснуться его, притянуть к себе поближе или бесцеремонно погладить по плечу, от чего внутри нарастает чувство настоящего омерзения. Эти люди наперебой предлагают ему свои преданные сердца и пустые койки, но он лишь молча усмехается их наивности, ведь у него в запасе припрятано нечто гораздо более мощное и надежное, чем их мимолетная привязанность. Ноги сами собой приводят его в туалет, где холодный синий свет мерцает над фаянсовыми раковинами и дробится в каплях на мокром кафеле, создавая странное ощущение, будто ты находишься вовсе не здесь, а в каком-то ином, лишенном жизни измерении. Догнаться прямо сейчас кажется ему единственным верным решением из всех возможных, поэтому он буквально рушится на грязный пол, садится поудобнее и прижимается разгоряченной спиной к ледяной стене. Маки медленно расстегивает пуговицы рубашки, чтобы хоть немного спастись от удушливой жары, и обнажает бледную кожу предплечья, доставая жгут, который всегда привычно лежит в заднем кармане джинсов, потому что он не из тех, кто полагается на случай и надеется, что всё сложится само собой. Его руки совершенно не дрожат, и это воспринимается как хороший знак временного контроля над ситуацией, означающий, что он еще не достиг той критической точки, когда изношенное тело окончательно перестает слушаться своего хозяина. Он вводит иглу в вену, и этот момент всегда сопровождается легким волнением, но сейчас всё идет именно так, как должно быть и как было заранее задумано в его голове. Он почти позволяет себе расслабиться и выдохнуть, но внезапно до него доходит, что в этот раз он совершил глупую, совершенно нетипичную для себя ошибку и забыл закрыть дверь в кабинку. Впрочем, он даже не пытается метаться или исправлять ситуацию, понимая, что в таком месте любому будет ясно, чем занимался человек с заплывшими глазами и прерывистым, тяжелым дыханием. Ему становится совершенно плевать, если кто-то зайдет и увидит его в таком унизительном положении, ведь он уверен, что всё равно никому не мешает. Однако перед ним оказывается человек, который смотрит на него с таким выражением, будто весь мир только что рухнул в бездну и виноват в этом исключительно Рики Маус. Пощёчина прилетает резко, хлёстко, и стимулятор не обезболивает, а наоборот — делает каждое прикосновение острее, так что щека горит огнём, а в ушах звенит. Но Маки всё равно чувствует острую вспышку боли где-то глубоко внутри, когда Ыйджу вот так ударяет его. Наверное, ему действительно жаль, что всё сложилось именно так, но это сожаление уже не имеет никакого значения, потому что он принял это решение и прекрасно помнит каждое свое действие, а эта пощечина оказывается по счету уже одиннадцатой. Ыйджу смотрит на него с таким нескрываемым отчаянием в глазах, что Маус вынужден отвести взгляд в сторону, но Ыйджу крепко хватает его за руку и сжимает запястье так сильно, что на бледной коже наверняка останутся темные синяки. Он долго рассматривает свежие следы от иглы, и Маки видит, как его губы начинают мелко дрожать, а сам он опускает голову, не в силах больше смотреть на это разрушение. В тишине туалета становятся слышны всхлипы, короткие и сдавленные, будто Ыйджу до последнего пытается их спрятать от посторонних ушей, но у него ничего не получается. Он судорожно вытирает слезы рукавом, но они текут по щекам снова и снова, и это становится самым страшным моментом во всей ситуации — видеть, как взрослый двадцатитрехлетний парень рыдает в грязном клубном туалете из-за твоих поступков. — Сколько? — спрашивает Ыйджу, и голос у него чужой, будто не его, будто говорит кто-то другой, кто поселился внутри и теперь пытается спасти то, что осталось. — Что? — переспрашивает Маки, хотя отлично слышал, просто ему нужно время, чтобы собраться с мыслями и понять, какую версию правды он готов рассказать. — Сколько ты принял? — повторяет Ыйджу, и Маки не может понять его тона, потому что в нём смешалось всё: злость, страх, боль и ещё что-то, чему нет названия, но что щиплет глаза и заставляет голос ломаться на середине фразы. — Три или пять, — отвечает Маус, потому что врать сейчас нет смысла, Ыйджу и так уже всё понял, просто хочет услышать это от него, своими ушами, чтобы окончательно убедиться в том, что он не спит и это действительно происходит с ними обоими. — Я тебя отвезу, — говорит он, и это звучит как приказ, но Маки качает головой, потому что он не хочет, потому что ноги ватные, потому что сердце бьётся так быстро, что кажется, ещё немного — и он просто рухнет замертво. Бён хватает его за вторую руку, тянет за собой, пытаясь поднять с холодного пола, но Маки остаётся на месте, не сдвигается ни на сантиметр, и они стоят так несколько долгих секунд, борясь друг с другом и каждый со своим внутренним голосом, который шепчет, что всё кончено и ничего уже не исправить. — Я не поеду, — повторяет Маки, и голос звучит твёрже, чем он сам ожидал, будто где-то внутри ещё осталась сила, чтобы хотя бы это сказать и не сдаться. — Поедешь, — говорит Ыйджу, но в его голосе уже нет той уверенности, которая была минуту назад, и Маки понимает, что победил в этом маленьком споре, хотя победа не приносит никакого облегчения, а только пустоту и чувство, что всё происходит не с ним, а с кем-то другим, за кем он наблюдает со стороны. — Давай хотя бы выйдем на улицу, — предлагает Ыйджу, и в его голосе уже нет приказа, только тихая просьба, почти шёпот, от которого у Маки что-то сжимается в груди, хотя он делает вид, что ничего не чувствует. Маки молчит несколько секунд, смотрит на их переплетённые пальцы, а потом кивает, потому что ладно, подышать можно, это не так страшно, как садиться в машину и ехать неизвестно куда, и он знает, что точно не домой. Он поднимается с пола и идёт за ним, не выпуская своих рук из чужих ладоней. Они медленно выходят из душного чрева клуба на прохладный ночной воздух, который кажется почти колючим после пропитанного парами алкоголя зала, и замирают у шершавой кирпичной стены, ставшей для них единственной опорой в этот момент. На выходе стоят люди, некоторые курят, некоторые обжимаются у стены, не обращая ни на кого внимания, а вот уже два человека садятся в такси и уезжают, и Маки провожает их взглядом, думая о том, как это просто — сесть и уехать, не оглядываясь назад.  Маки чувствует, как по его груди медленно стекают капли липкого пота, вызывая неприятный зуд, но он лишь сильнее прижимается лопатками к твердым кирпичам и упорно смотрит куда-то в пустоту, стараясь не пересекаться взглядом с тем, кто стоит рядом. Наконец он заставляет себя повернуться, достает из помятой пачки сигарету и протягивает её Ыйджу, наблюдая за каждым его движением с какой-то болезненной завороженностью. В ночной тишине отчетливо слышится характерный щелчок — Ыйджу раскусывает капсулу внутри фильтра, и Маки невольно улыбается, видя этот знакомый жест, который на мгновение возвращает их в те времена, когда всё было намного проще. Ыйджу делает шаг ближе, и его рука, теплая и нежная, начинает медленно блуждать по волосам Маки, переходит на щеку и очерчивает линию челюсти, в то время как в его глазах читается всё та же безграничная любовь, которую он пронес через годы. Маус на мгновение прикрывает глаза, борясь с желанием вспомнить, в какой именно момент их идеальный мир дал трещину, но правда оказывается слишком тяжелой: ему одновременно и невыносимо жаль Ыйджу, и до безумия стыдно за самого себя. В его затуманенном сознании всплывают обрывки счастливого прошлого — последний ряд в кинотеатре, запах домашней еды и долгие вечера в обнимку перед экраном, но эти кадры мгновенно перекрываются более свежими и жуткими воспоминаниями о первых гематомах на собственном теле и о том, как он задыхался от рвоты прямо на пальцы Ыйджу. Маки чувствует себя жалким слабаком, у которого просто не хватает душевных сил, чтобы принять эту реальность и попытаться что-то изменить, пока еще не стало совсем поздно.  — Маки, — Ыйджу ведёт ладонью вдоль его груди, и это движение такое родное, что хочется заплакать, но Маки сдерживается. — Почему? — Ты знаешь, почему, — отвечает Маус, и голос у него хриплый, будто он не говорил несколько дней, хотя на самом деле просто внутри всё сжалось в тугой комок. — Я знаю, как формируется зависимость, — говорит Ыйджу, и он пытается быть спокойным, но у него не очень получается, потому что голос всё равно ломается. — И я знаю, что можно принять помощь и… Маки перебивает его, потому что не хочет слышать про помощь, не хочет слышать про больницы и реабилитацию, не хочет слышать ничего из того, что Ыйджу уже говорил ему сто раз. — Я не понимаю, почему ты всегда возвращаешься, — говорит Маки, и это звучит почти зло, хотя злости нет, есть только усталость и какая-то дикая, нечеловеческая тоска. — Ищешь меня и ждёшь. Не отпускаешь. Зачем? И ведь прекрасно знал ответ. — Я тебя люблю, — отвечает он, и эти слова режут, потому что они правдивые и потому что Маки сейчас не может ответить тем же, даже если хочет. Он не в себе, он запыхался, еле стоит на ногах, и Ыйджу злит, когда Маки говорит о любви под наркотой. — И я хочу тебе помочь, — продолжает Ыйджу, и его голос становится тише, почти шёпотом. — Я… Помнишь, как нам было хорошо без этого дерьма? Маки помнит. Конечно, он помнит. Он помнит каждую минуту, каждую улыбку, каждое прикосновение, и именно это делает всё только хуже, потому что он знает, что потерял, и знает, что, возможно, уже не вернуть. — Глупость, но, блять, я так надеялся, что это навсегда, — говорит Ыйжжу, и его голос дрожит, а глаза блестят в темноте. — Ты забирался ко мне в постель, мы обнимались, целовались и разговаривали обо всём на свете, подняв наши руки вверх и внимательно разглядывая переплетения своих пальцев. Ты прижимал меня к себе после душа, мы вместе смотрели твои чёрно-белые фильмы, в которых я пытался понять смысл. Он улыбается, но улыбка такая горькая, что Маки лучше бы её не видел. — И мы смеялись, и… блять… — Ыйджу отворачивается, смахивая свои слёзы, но они всё равно текут, и он не может их остановить, потому что слёзы не слушаются, когда речь идёт о том, что потеряно навсегда. Блять. Маки чувствует себя последним подонком, который никогда не заслуживал такого преданного человека рядом с собой. В горле встает ком, а глаза начинает невыносимо жечь, и он закрывает лицо рукой, понимая, что Ыйджу всё равно заметит его слипшиеся ресницы и дрожащие плечи. — Ыйджу, — Маки касается его плеча, и это прикосновение такое робкое, будто он боится обжечься, хотя на самом деле боится, что Ыйджу отстранится и уйдёт, и это будет правильно, но Маки не выдержит. Он ненавидит себя за всё, что делал, и за все проблемы и боль, которые доставил Ыйджу, потому что тот никогда не заслуживал ничего подобного и никогда не просил о том, чтобы тащить на своих плечах чужой сломанный мир. Если бы ему предложили бросить его к пыткам в горячий котёл, лишь бы у Ыйджу всё наладилось и всё было хорошо, то он бы согласился, не думая ни секунды, потому что правда этого заслуживает, и это не попытка казаться благородным, а просто честное знание о том, сколько боли он принёс человеку, который всегда был рядом. Нужно быть аккуратным в своих решениях, потому что Бён не бесконечный, как его попытки выбраться из этой ямы, и каждая новая попытка отнимает что-то важное, оставляя вместо этого только усталость и чувство, что он топчется на месте, а Ыйджу стоит рядом и смотрит, и ничего не может сделать, кроме как ждать. Маки знает, что Ыйджу не бросит, что Ыйджу будет держаться до последнего, будет вытаскивать его снова и снова, даже когда сам уже на пределе. И именно это знание хуже всего, потому что Маус понимает, что не заслуживает такой преданности, но ничего не может с этим сделать, кроме как продолжать причинять боль. Иногда ему кажется, что было бы легче, если бы Ыйджу однажды развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив его наедине со всей этой грязью. Не потому что Маки этого хочет, а потому что тогда у того наконец появился бы шанс на нормальную жизнь без вечных тревог, без ночных звонков и походов по клубам в поисках того, кто снова сбежал. Маки бы понял такой выбор, принял бы его без обид и даже испытал бы облегчение от того, что Бён наконец поставил себя на первое место. Но Ыйджу не уходит, он остаётся, и это одновременно спасает Маки от полного падения и убивает его чувством вины, потому что каждое утро рядом с Ыйджу напоминает о том, какую цену тот платит за свою любовь. Сердце почему-то стучит прямо в висках, отдаётся в зубах и в кончиках пальцев, так быстро и так громко, что хочется сейчас умереть прямо тут, просто закрыть глаза и перестать чувствовать эту пульсацию, перестать слышать, как Ыйджу дышит рядом, перестать думать о том, что будет завтра и будет ли вообще что-то, кроме этой бесконечной, выматывающей боли. Ему хочется исчезнуть, раствориться в ночном воздухе, смешаться с табачным дымом и улететь туда, где никто не знает его имени и никто не будет плакать из-за него, потому что быть тем, кто причиняет боль тому, кого любишь больше всего на свете, это самое тяжёлое наказание, которое только можно придумать, и он не знает, как долго сможет это выдерживать. Ыйджу поворачивает голову к нему с красными глазами, и в этом взгляде столько всего, что Маки не успевает ничего сказать, потому что в следующую секунду его уже обнимают. Руки Ыйджу обхватывают его шею, пальцы запутываются в волосах, и Маус оказывается зажат в этом кольце так близко, что видит каждую слезинку, застывшую на чужих ресницах, и собственное отражение в чужих зрачках — бледное, испуганное, чужое. Пальцы Ыйджу на затылке слегка сжимаются, не больно, а скорее отчаянно, будто он боится, что Маки сейчас отстранится, уйдёт, растворится в этом ночном воздухе, и Маки не сопротивляется, потому что сил нет, потому что стимуляторы всё ещё гонят кровь по венам, заставляя сердце биться где-то в горле, но при этом делая его каким-то тяжёлым и непослушным, как будто тело налили свинцом, оставив только глаза, которые смотрят и не могут отвести взгляд. Это единственное место на всей этой проклятой земле, где он чувствует себя не одиноким, даже если не заслуживает этого тепла. Он чувствует, как большой палец Ыйджу гладит его скулу, и это движение такое нежное, такое несочетаемое с той пощёчиной, что случилась полчаса назад, что у Маки защипает в глазах, и он понимает, что ещё немного — и он разреветься прямо здесь, при всех этих людях, которые курят и целуются у стены и которым нет до них никакого дела. Его собственные руки поднимаются и слабо обхватывают Бёна за плечи, пальцы дрожат — от наркотика, от холода, от всего сразу, — но он всё равно держится, потому что отпустить сейчас страшнее, чем держать. Он чувствует, как Ыйджу вздрагивает от этого ответного прикосновения и как его пальцы на затылке сжимаются ещё сильнее. — Я поеду, — говорит он, и голос его срывается, потому что в горле стоит ком, который нельзя проглотить, а Ыйджу только крепче прижимает его к себе, не отпуская.