Порождение зла

Мы сидели с Се Лянем бог весть где (мой бог не знает где), на каком-то пустынном утёсе над морем. Ветер свистел в ушах, пытаясь выдуть из меня всё ненужное, но внутри оставалась тяжёлая глыба. Я уставилась в темнеющий горизонт, не видя ни волн, ни звёзд, начинающих проступать на небе. В руках сжимала Пустослова. Мой верный, «беспроблемный» домашний дух-вредитель. Его дымчатая форма безвольно обвисла между моих пальцев, как тряпка. Я сжимала его всё сильнее и сильнее, пытаясь выдавить из него хоть какое-то внятное шипение. Выдохся. Все эти годы на поводке, все мои «воспитательные беседы» и постоянный контакт с моей сущностью, видимо, окончательно добили его. Он не мог даже высосать из меня плохие эмоции, поэтому просто лежал в моих ладонях, тихо попискивая на последнем издыхании. «Опозорить». Слово висело в воздухе, отравляя всё вокруг. Оно было мягче ножа, но резало глубже. «Разве это позор: беспокоиться?» — бубнил во мне голос, похожий на мой, но более жалобный и уязвленный. «Она пропала! Исчезла! Любящая мать, любое живое существо с крупицей чувств на моём месте рвало бы и метало! Я в Призрачный город из-за неё пошла! Я заключала сделку с самым невыносимым божком во всех трёх мирах! А она… она говорит о позоре!» Я сжала Пустослова так, что его дымчатые бока почти схлопнулись. Он издал похожий на писк мыши, звук и затих. — Она могла сказать помягче, — прошептала я в ветер, не обращаясь ни к кому конкретно. — «Мама, не волнуйся». «Мама, всё под контролем». Да даже «мама, не лезь, сама разберусь»! Но «позор»… Словно я… словно я какая-то дикарка, которой нельзя показаться в приличном обществе. Воздух рядом со мной дрогнул. Се Лянь не двигался, но его молчаливое присутствие было осязаемым. — Я ведь ничего не разрушала, — продолжала я, уже обращаясь к нему, но всё так же глядя в пустоту. — Ну, был один городок… один! И то, они сами виноваты, что склады с порохом в жилых районах хранили! А так… храмы братца? Так он сам напросился! Ши Уду же с моим прахом как с игрушкой обращается! Это справедливая месть, а не беспричинное разрушение! Я довольно мирный демон! Я грибы собираю! Я… я тебе похлёбку варю! Голос мой сорвался на последних словах, став визгливым и обиженным. Чувствовала себя при этом не могущественным непревзойдённым демоном, а затравленным ребёнком, которого несправедливо обвинили в том, чего он не делал. — У меня просто голос громкий, — добавила я уже совсем тихо, почти жалобно. — И характер… с перчинкой. Но я же не рушу всё подряд просто так. Се Лянь медленно выдохнул. Звук был таким же тёплым и ровным, как всегда. — Она не это имела в виду, Ли Лин, — произнёс он тихо. Его слова не были оправданием, а просто констатацией факта. — А что она имела в виду?! — я резко повернулась к нему, и Пустослов в моих руках жалобно дёрнулся. — Объясни! Просвети меня, о великий знаток детских душ! Она сказала «позор»! «Мама, ты меня опозоришь»! Будто я уже ходила по Небесной столице и крушила всё молотком! — Она боится не тебя, — муж сказал это так просто, что у меня перехватило бы дыхание, если бы оно было. — Она боится их взглядов, их перешёптываний за спиной, их осуждения. Она новая богиня и пытается найти своё место в мире, который для неё чужой. И Бань Юэ знает, что любая твоя реакция или поступок, каким бы справедливым он ни был, будет воспринят ими в штыки. И этот груз ляжет на неё. Я уставилась на него, переваривая его слова. Они были… логичными… невыносимо горькими. — Так что, я теперь должна сидеть сложа руки и улыбаться, если с ней что-то случится? — прошипела я. — Чтобы не смущать её небесных дружков? Чтобы не позорить? — Нет, — он покачал головой. — Ты должна быть собой. Всегда. Просто теперь должна понимать, что у твоих действий есть последствия не только для тебя. И для неё тоже. — Последствия, — повторила я беззвучно, глядя на свои руки, всё ещё сжимающие безвольную дымку Пустослова. — Для неё. А для меня что? Сидеть и ждать, пока с ней что-нибудь случится, потому что я не могу прийти и забрать её, не «опозорив»? Во рту стоял горький привкус. Я ощущала себя очень старой, как будто все эти пятьсот лет тащила на себе неподъёмный груз, а сейчас кто-то подошёл и заявил, что тащила я его неправильно, неэстетично и вообще слишком громко пыхтела. — Я не просила её становиться богиней, — пробормотала я в воротник своей ханьфу. — Я просила её дорисовывать рожки на твоих каллиграфических прописях и учить гавкать этого бестолкового духа. Это были хорошие, понятные последствия. А теперь… теперь я должна просчитывать, как моё существование отразится на её репутации? Я представила это. Себя, стоящую у ворот Небесной столицы, прилично одетую, с подобранными волосами, вежливо улыбающуюся какому-нибудь чиновнику с лицом, как у кислого лимона. «Здравствуйте, я Ли Лин, мама новенькой богини. Можно, я пройду и, в случае чего, буду жечь и крушить всё аккуратненько, исключительно в специально отведённых для этого местах и без лишнего шума? Чтобы вашим небесным сплетницам неповадно было косо на мою дочку смотреть?» Картина была настолько нелепой, что я фыркнула. Но смешок получился коротким и горьким. — Она права, — неожиданно для себя выдохнула я. — Я и правда дикарка для их мира, он же у них такой особенный и праведный. — Дети для родителей всегда слишком быстро вырастают, — голос Се Ляня прозвучал тихо, но чётко, перекрывая шум ветра. — Внезапно и несправедливо быстро. Ещё вчера она дорисовывала рожки на свитках, а сегодня у неё уже свои воля и правда, с которыми нам приходится считаться. Да, она могла сказать это мягче, но это не значит, что она к тебе плохо относится или не ценит всё, что ты для неё сделала. Это значит лишь, что она испугалась того мира, в который попала, и тень от которого может на неё упасть. Я молчала, сжимая в пальцах дымчатую шкурку Пустослова, ища в его прохладной субстанции хоть какую-то опору. — Ли Лин, — муж мягко коснулся моей руки, и его пальцы были тёплыми на моей ледяной коже. — Давай с тобой просто отвлечёмся. Хоть ненадолго, попробуем снова пожить для себя. Мы же знаем, что с ней всё в порядке. Она не умерла, не исчезла навсегда, а просто… выросла. А раз мы знаем, что дочка в безопасности, что нам мешает прийти к ней в гости через месяц? Или через год? Через десять лет? Она же теперь тоже бессмертна. Мы можем позволить себе подождать, дать ей освоиться, остыть, соскучиться, а потом просто прийти к ней в гости, как приходят в гости. Разве это не прекрасная новость? Я закрыла глаза, позволяя его словам просачиваться сквозь толщу обиды и боли. Он был прав, думаю, было бы гораздо больнее, если бы она не вознеслась и умерла от старости. Я разжала пальцы, Пустослов, почувствовав ослабление хватки, издал тихий, вопросительный писк и съёжился у меня на коленях. — Ладно, — погладила животинку. — Ладно. Но если с ней что-то случится… — Тогда, — перебил меня Се Лянь. — Тогда никакие представления о «позоре» нас не остановят, но давай дадим ей шанс и себе просто пожить, — он встал и протянул мне руку. — Пойдём, здесь ветрено, пора возвращаться. Наш ждёт дом, огород и коллекция ржавого железа. Я посмотрела на его руку, потом на безвольную дымку на своих коленях, затем снова на его руку. И медленно вложила в неё свою.