Не сон

Каждый день госпожи Ласки похож на предыдущий. Она встает с первыми петухами (которых вообще-то запрещено держать в городе, но кому в квартале ведьм не плевать на незаконных животных. У соседки сверху вообще Василиск. К ней не следует заходить за солью), выпивает кружку бодрящего иногороднего напитка, курит одну или две на балконе, еще не переодевшись из ночной сорочки (иногда порядок двух этих событий меняется), потом долго красится у туалетного столика. Выбеливает кожу свинцовой пудрой, жирно подводит глаза, рисует мушку над губой, мажит на запястье и за ушами пахучей помадой и, в самом конце, зализывает волосы назад в пучок. Как любая уважающая себя девушка потерявшая всех дорогих ей мужчин — она носит траур. Уже четвертый год. Так что проснувшись в новый день, выкурив сигарету и выпив кружку любимого напитка, она не знает, что делать дальше. Как красятся девушки не носящие траур? Она смотрит на себя без макияжа в зеркало и жмет плечами. Один день мир может потерпеть и ее неприкрытую "красоту" с синяками под глазами, покраснениями и черными точками. Другое дело, что в шкафу все тоже траурное. Черная обувь, черные платья, черные рубашки. У нее небольшой гардероб. Она может позволить себе два платья, одни туфли и несколько почти одноразовых колготок, которые Ласка крахмалит по многу раз. В ящиках прежней богатой жизни находится один конный костюм, бальное платье и что-то простое красное. Оно не из шерсти, четыре года назад она больше ела и не мерзла все время. Из-за этого сидит оно тоже плохо. Топорщится в груди незанятым местом, раздается в бедрах. Последнее выглядит совсем мерзко и, без зазрения совести, Ласка цепляет свою обычную юбку. Черный с красным смотрится хорошо, зажигает в зеркале румянец на щеках. И Ласка вдруг понимает как сильно соскучилась по цветам. Она кружится перед зеркалом. Подставляет лицо солнцу. Хочется танцевать. Ей хочется представлять невидимого, безликого партнера, вспоминая о бесчисленных балах, но обезличенным выдуманный партнер не выходит. Выходит кареглазым, с ямочкой на одной щеке и немного более высоким, чем положено мужчине голосом. Она не против танцевать утром с не настоящим Мокрицом. Хотя лучше было бы танцевать с реальным. Ночью. На площади. Под игру бедных музыкантов. Под горящие на фоне письма, с ним, выглядящим в тот день, будто он сейчас упадет в обморок. У госпожи Ласки запотели ладони, и она вытерла их об юбку. Глаза открывает, только, чтобы снова закрыть. В такие моменты Мокриц ее злит. Когда он дарит ей чувство нужности и ценности, отрицая себя. Она еще долго как ни в чем не бывало не сможет танцевать. Потому что в тот день письма горели. Вчера он сделал это снова. Он сделал невероятный свадебный подарок. И изрезал себе руки. Чем это отличается от танцев на фоне пожарища? Госпожа Ласка не знает. Ей следует просто спуститься к завтраку. Дородная женщина в фартуке, при виде спустившейся девушки, всплеснула руками. Еще секунду назад она подпевала одной ей слышимой мелодии, хлопоча по кухне, сейчас уже засовывала в чужую сумку ссобойку с едой и пытается запихнуть в дочь хоть что-то кроме утренней кружки. Со стороны это напоминало семейную идиллию. У старшей Добросерд на лице врущая улыбка. Ее та носит уже четыре года. Настоящую свою улыбку она похоронила в могиле старшего ребенка. Последние четыре года были тяжелы, но она очень старалась бодрится: сняла траур на десятый месяц, нашла для дочери пристойную работу в банке, полюбила готовить руками и будто даже не грустила потери всех слуг. На Ласке это отразилось сильнее: потеря прежней жизни, потеря брата, отца, сломала ее, и не сломала ее мать. За это Ласка была на нее лишь слегка обиделась. — Ты наконец-то бросила свою тоску! Ну молодец какая, давно пора. Давай-ка покрутись. — Госпожа Ласка послушно повернулась на каблучках. Мама одобрительно защелкала языком и наклонила голову к плечу, чтобы рассмотреть внимательнее, — а что господин Почтмейстер наконец сделал моей детке предложение? Я надеюсь вы храните себя и такая поспешность не связана с новой жизнью в твоей утробе? Я приму внука только рожденным в браке! Госпожа Ласка вспыхнула. Они не хранили себя до брака и делали это весьма активно, но посвещать в свои секреты маму она не собиралась. Тем более не собиралась объяснять, что при их способе не хранить себя до брака завести семерых по лавкам весьма сложно (если только госпожа Ласка не не знает чего-то очень важного о мужской анатомии). — Нет, нет, мам. Лучше! Он сделал мне удивительный подарок. И я поняла, что не могу продолжать тосковать в мире, где происходят такие чудеса. Мамины глаза нехорошо блеснули. Она всегда была ужасно алчным человеком. Своим мягким, бесконечно благодарным за свершенное Липвигом чудо, взглядом, Ласка поймала мамин жадный. Это было неприятно. Ей захотелось поморщится, но нет, взгляд маминых взгляд она выдержала с высоко поднятым подбородком, не поведя не единым мускулом лица. — Сколько? — Мама будто невзначай покосилась на заначку под поеденной молью мукой, где постепенно подходили к концу заработанные еще в банке деньги. — Много, — улыбка на лице мамы становится настоящей, — но мам. Это важнее чем деньги. Он вернул нам клик-башни. — Не верю. Не сочти за грубость, но это не по силам даже ему.— Мама хмурится и закатывает глаза. Ей уже не интересно. Мнимая возможность разбогатеть утекает сквозь пальцы. — Мам! — Госпожа Ласка вцепляется в сумку с продуктами как в щит. Выставляя между собой и мамой. Она знает, что из двух детей ее всегда любили меньше, но говорить, что человек которого она любит врун и такой жестокий врун чересчур даже для этой женщины. — Не поверю, пока не увижу документы. Он просто хочет, что бы ты дала, остерегись. — Он не врет! — Почему он вчера тогда их не отдал? — Не знаю, но... — Я не отрицаю, что он может многое, но все же он не всемогущ. Помни об этом. Я тоже раньше думала, что для моего с его мозгами нет ничего невозможного. И где он теперь. Госпоже Ласке вспомнились борозды на руках и след от петли на шее. Ее отец умер уверенный, что побеждает. Может ли Мокриц? Нет.. Нет. Она сутулит плечи будто становясь меньше. Для чудес есть своя цена. — Я спрошу про документы, мам, если это для тебя так важно. — Не прощаясь, Ласка уходит на работу. В трасте големов привычный полумрак от заколоченных окон. Она открывает офис для заявок (просто переворачивает табличку на двери), раздает утренние указания глиняным не-людям, выметает осколки за порог. Рабочих задач у нее не очень много: уборка, обработка запросов от фирм, нуждающихся в терракотовых работников, разговоры с ново спасенными големами (которых сегодня не предвидится) и ведение финансовой отчетности. Последнее сложнее всего, но после работы в банке даже это не заставляет мозг девушки чесаться, чтобы совсем не ржаветь извилинами она ухаживает за арбалетом. Это сложный и кропотливый процесс: проверять каждый винтик (чтобы он не скрипел в руках), проверять наличие микротрещин (замазывая их если что воском), аккуратно вымывать пыль из спускового механизма и потом смазывать их заново жиром насухо. К обеду (к тому времени, когда ее живот в третий раз заходил трелью соловья) она закончила с любимой игрушкой и снова взялась за метлу. Сколько бы раз она не прибиралась в трасте чище не становилось. Иногда ей казалось, что за метлу она берется чаще чем среднестатистическая ведьма. Так Мокриц ее и застал – с турнюром кверху, собирающей стекло и пыль в раскоряку. Он слегка рассмеялся. И Ласка удержалась от того, что бы бросить в него совок. Они часто обедают вместе. Современные отношения этим и отличаются от отношений, например, ее мамы. Им хочется много, хочется каждый день видеться друг с другом. Мокриц уходит заварить чай, Ласка приглаживает растрепанные волосы и немного ворчит под нос. Ворчание застревает у нее в горле, когда он приобнимает Ласку за талию и утыкается носом куда-то в макушку: – Тебе очень идет красный. Ты в нем такая яркая. Они обедают мамиными пирогами из ссобойки и крепким чаем из битого заварника. Со вчерашнего дня Ласка зашила кресло. Оно больше не зияет рваными царапинами. Ласка надеется, что чужие руки тоже в порядке. Мокриц шумно чавкает: – Твоя мама так вкусно готовит! У нее золотые руки! – Ага, и свинцовый характер, – мрачно вздыхает госпожа Ласка. – Что она опять натворила? — Ласка не уверена, что хочет рассказывать. Утренний срыв с побегом от матери и колкое высказывание сейчас были на самом деле не до конца заслужены мамой. Но если Ласка хочет искренности от партнера начать стоит с себя. — Сказала, что я сняла траур из-за свадьбы с тобой. Это так обидно было. Я не производная жизни каких-либо мужчин. Не своего отца и брата, не тебя. Да я носила траур. Но это делала я. Я. Я. Не мертвые мужчины. Моя жизнь не сводится к одобрению людей с кадыком. Почему мама не может этого понять. Я работаю. Я самодостаточна. У меня в конце-концов арбалет есть. Я ничем не хуже.. Парня. — Не думаю, что твоя мама хотела сказать это. Скорее всего она просто ждет когда почтамт станет частью собственности вашей семьи. Ну насколько я вообще понял характер этой женщины. Знаешь у таких очень просто отбирать все, давя на эту жадность и немного шаманя с заве... Ай, больно же! Госпожа Ласка улыбнулась, отпуская из рук чужое ухо. Оно немного покраснело от щипка. Мокриц недовольно надулся. Но ничего, ему полезно помнить, что честный человек должен быть именно честен. И о мошенничестве думать в последнюю очередь. Мокриц немного повозился на месте, сделал еще пару укусов пирожка и с деланной обидой продолжил разговор: — Я вообще-то тоже ужасно расстроен из-за старшего поколения. Но раз уж вы такая сегодня взвинченная, то рассказывать не буду. — Ласка закатила глаза. — Давай уже выкладывай, что Грош натворил. — Да на Мальков он ругался, из-за этого устава этого дурацкого. Какая разница пополнены ли чернильницы. Я каждому из стажёров раздал свою задачу, а он из-за чернильниц их отругал.. — Ласка придвинулась ближе и положила руку ему на плечо в пол объятии. Пыльная ладонь оставила пятно в виде пятерни на идеально золотой форме. — Я помню, ты рассказывал о своей учебе в академии. Как тебя дразнила и унижала учительница. Ты по этому так сильно злишься? — Что? Я не злюсь! — Злишься, я же вижу, нахмурил свои брови блондинистые и думаешь сложные думы. И мыслей у тебя много слишком в голове. Вчера ты делал такое же лицо. — Она вздрагивает от осознания. — Руки покажи. Он спокойно закатывает рукава, без пауз и расшаркиваний. В отличие от прошлого раза ему нечего скрывать — Ласка уже все видела и не испугается. Руки постепенно заживают. Бинты он снял и на воздухе раны подсохли, схватились коркой и перестали кровоточить. Она выдыхает и опускает плечи. — Шпилька, милая, я же говорил, что в порядке. Я не злюсь, Грош просто.. Ну козел. Но я сам такой. Не мне его осуждать. — А взгляд у Мокрица все равно стыдливый, виноватый. Ему явно жаль за свое прежнее поведение (и не важно за сами порезанные руки или за переживания любимой). — Я бы выпил. Мы же в тот раз в ресторане так и не начали бутылку белого вина? Подобный чек я конечно сейчас не обеспечу, но что-то вкусное, думаю, найдем. — Я на работе, Пташ, — Ласка взяла дорогого за руку, в минуты особой нежности к самому близкому из живых еще людей у нее в речи проскакивали нежные, птичьи клички, впрочем разные каждый раз, — давай просто потанцуем. Мокриц очень любил танцевать, так что на это предложение ответил энергичным кивком и начал быстро-быстро дожевывать, это выглядело даже смешно. Таких тюремных привычек (вроде быстрой еды и чуткого сна) у Мокрица было очень много. Ласка хихикнула. — Не спеши, я пока организую музыку. Големов в трасте сейчас двое. Никто из их братии не любит сидеть без дела, так что они с большой охотой соглашаются поиграть для них двоих. Инструменты отыскиваются в кладовой. Иногда Ласке кажется, что в кладовой траста есть все. Правда вместо современных попсовых баллад големы играют что-то древнее и лиричное. Мокрица это не сбивает. Он кладет ладонь на талию и делает первый шаг, задавая темп плавному вальсу. Ласке нравится. Нравится как аккуратно, но уверенно ведет Мокриц. Наклоны, повороты и расхождения в стороны выходят аккуратно, без врезаний в стены и стулья. Это просто танец. Просто обычный танец мужчины и женщины. Но танец мужчины и женщины это всегда что-то большее чем что-то “обычное”. С каждым притопом, поворотом, наклоном у Ласки все сильнее горят щеки и стучит сердце. Она видит и в чужих глазах желание. Ей стоит большого усилия удержаться в рамках приличия и на очередном повороте не начать покусывать губы в предвкушении. Как там мама говорила? “Только не смей принести в подоле”? Когда Ласка уже готова нарушить (в очередной раз) мамино назидание и поцеловать своего кавалера в дверь входит клиент. Големы прекращают играть. Мокриц обворожительно прощается с Лаской и клиентом, смешно размахивая фуражкой и шумно хлопая дверью Ласка возвращается к своей работе, уточняет детали сделки, тип работы, количество арендуемых. С ее губ не сходит улыбка. Иногда она завидует собственной жизни.