Светлая полоса?

      Маленький Гарри, попав в Хогвартс в одиннадцать лет, думал, что все его проблемы и страхи остались там, в далёком Литтл-Уингинге, в маленьком чулане под лестницей. Он продолжал так думать даже тогда, когда на первом курсе встретил нечеловечески отвратительного Волдеморта, который непонятным ему образом застрял на затылке его профессора. Он, не осознавая своих действий, сжёг профессора и Волдеморта, по-детски наивно думая, что кошмар исчез навсегда.       Он продолжал так думать и на втором курсе, когда Джинни Уизли, маленькая первокурсница и сестра его лучшего друга Рона, попала под чары Тома Риддла, мальчика из воспоминаний прошлых лет. Его маленькое сердечко разбилось, когда Том, который так хорошо общался с ним, оказался тем самым Волдемортом. Тем самым Тёмным Лордом, который убил его родителей, тем, кто напал на него в прошлом году. И он захотел причинить ему боль. Ту же боль, что он причинил ему, солгав и натравив на него Василиска. Чувствуя, как он умирает, Гарри из последних сил пронзил клыком злополучный Дневник, с болью в сердце и теле слушая душераздирающий крик.       Он выжил, а кошмары словно никуда не делись, а плотно поселились в его жизни. Дурсли, во главе с тётей Мардж, только подливали масла в огонь, говоря, какой он никчёмный и какие дураки его родители. В последующих событиях он не видит своей вины и не сожалеет, смотря в окно на пролетающую тётку. Он холодно собирает свои вещи и уходит из дома, не слушая крики своих родственников. Он убегает в волшебный мир в надежде, что там всё будет хорошо и беззаботно. Но когда у Гарри Поттера была светлая полоса в жизни?       Уже на следующий день он узнаёт о побеге некого Сириуса Блэка, человека, который предал его родителей. И, смотря на колдофото кричащего мужчины, он хочет кричать так же. Но никто ему не даст, никогда его не поймёт. В тот же день его забирают к себе Уизли, и остаток лета проходит, как он и хотел: счастливо и беззаботно. Он забывает о Волдеморте, о сбежавшем преступнике и веселится с Роном и его братьями, играя в квиддич и плюй-камни.       Счастье сменяется страхом, когда в "Хогвартс-экспрессе" на него нападает страшная тварь, в пасти которой он слышит крик женщины, и даже после спасения он не может прийти в себя и не думать о нём. Окончательно мир теряет краски, когда Дамблдор вместо своей обычной речи на приветственном пиру рассказывает всем о сбежавшем преступнике, предавшем Поттеров, и, судя по всему, решившем закончить своё дело, добравшись до Гарри. Министерство отправило на территорию школы своих стражей, тех самых тварей, что напали на Гарри, и ему хочется кричать. Разве школа не самое безопасное место?! Разве его не должны защищать, как говорил мистер Уизли? Так почему на него нападают те самые охранники в первый же день? Он хочет спросить это у Дамблдора напрямую, но тот поглощён своими делами, и Гарри ничего не остаётся, кроме того, чтобы жить дальше. Спасибо друзьям, что всегда рядом и поддерживают его, но они не могли спасти его от кошмаров и женского крика.       Разобраться со всем помог новый профессор, который рассказал о его родителях и помог изучить новое заклинание. У него долго не выходило, ни одно воспоминание не было достаточно счастливым, чтобы вызвать Патронуса, и тогда он стал воображать новое. Он представил себя и своих родителей за ужином, как он рассказывает о своих друзьях и делится с ними своей любовью. Как те радуются вместе с ним и хвалят его, говорят, что любят. И этого оказалось достаточно, чтобы прогнать боггарта, а в будущем это помогло спасти крестного, который оказался невиновен. Гарри долго плакал на его плече, когда прощался с ним на башне, и ещё дольше плакал, когда увидел его летом. Ему было не стыдно, на душе наоборот было радостно, наконец-то у него появилась семья. Пусть не та, что он воображал себе, но не менее тёплая и заботливая. Всё лето Гарри провёл в радостном настроении, играя с Сириусом и друзьями, что приехали к нему, и слушая со слезами на глазах истории о своих родителях. Они так его любили, и Гарри любил в ответ. В будущем он хотел такую же крепкую семью.       Четвёртый курс не изменил своим традициям и практически с самого начала влепил Гарри пощёчину.       Турнир Трёх Волшебников интересовал его только как зрителя, но не как участника. Когда Дамблдор с ужасом в голосе выкрикнул его имя, он закашлялся, не веря своим ушам. Все тут же ополчились на него, крича и ругая, а он на нетвёрдых ногах шёл к директору, смотря на него с непониманием.       В трофейной комнате на него накинулись уже взрослые, наперебой спрашивая, как он кинул своё имя, не давая вставить ему и слова, и только Дамблдор, успокоив их, мягко спросил, бросал ли он своё имя. Гарри покачал головой, отрицая, но никто ему не поверил, кроме Дамблдора и Гермионы, хотя и та выглядела сомневающейся. И это ранило, но ещё больнее было, когда Рон обвинил его в сокрытии правды. Какой правды, Гарри так и не понял, ведь после этого Рон перестал с ним общаться. Гермиона злилась на того, Джинни назвала брата дураком, а близнецы всячески подбадривали своего героя, поддразнивая и других. Ведь когда ещё их факультет участвует в опасном соревновании? И Гарри, заразившись их энтузиазмом, пообещал стараться. Все помогали ему, чем могли: Сириус рассказывал истории и сплетни о других; Гермиона помогала искать заклинания в библиотеке; Фред с Джорджем подшучивали над теми, кто издевался над Гарри. Но больше всех помогал новый профессор ЗОТИ: обучал, наставлял, подсказывал. Без него Гарри бы не прошёл все испытания. Из-за него Гарри попал на кладбище.       Все его страхи воплотились в монстре, что возродился из его крови. Вся его надежда на светлое будущее померкла, когда монстр прикоснулся к нему. И лишь слабый огонёк вспыхнул, когда его родители помогли сдержать кошмар.       Крики поздравления сменились криками ужаса, и пошёл новый поток обвинений. Гарри не слушал и не слышал, погружённый в свой кошмар, думая лишь о том, чтобы вернуться в свой чулан, ведь если монстр на свободе, то может, теперь там безопасно?       Лето прошло в том же кошмаре. Он кричал во сне, и лишь Сириус, что большой тушкой ложился рядом, пытался его утешить.       — Может, мне не идти на пятый курс? — еле слышно спросил он в темноту.       — Мы со всем справимся, — ответил ему Сириус.       Как оказалось, не справились.       Единственный раз, когда они с Сириусом решили выйти в Лондон, обернулся нападением Дементоров. Он защитил их, за что получил обвинение Министерства и судебное разбирательство. Если бы не Дамблдор, он сорвался бы и кричал на них, обвиняя в некомпетентности. Особенно ту мерзкую министерскую жабу, что искажала каждое его слово, выворачивая наизнанку и неприкрыто обвиняя в убийстве Седрика Диггори. Дамблдор поставил её на место, и дисциплинарное слушание прошло успешно. Но жаба этого так просто не оставила.       Пятый курс прошёл едва ли не хуже прошлого, и Долорес Амбридж приложила немало усилий, чтобы так и было. Она отчитывала всех своим противным приторным голосом, принимая даже старшекурсников за глупых детей. Снимала баллы ни за что и при этом сладко улыбалась, глядя всем в глаза. Старалась втереться в доверие, пока истязала нарушителей явно незаконными артефактами.       — Разговаривать без разрешения, заниматься в кружках, собираться в группы в коридорах! — гневно перечислял Гарри, ходя кругами по гостиной. — Она физически наказывает нас за любой проступок! Да она скоро нам дышать не разрешит без надзора и прикажет замереть на месте, чтобы мы ничего не делали!       И он оказался недалеко от правды. Совсем скоро Амбридж приставила ко всем магов из министерства, которые ходили по гостиным факультетов, проверяя студентов. Утешало то, что они не заходили в личные комнаты и уборные, где студенты и прятались от них. На фоне этого беспредела даже нападки со стороны других учеников и новый побег преступников из Азкабана не казались чем-то страшным. Они лишь глупые дети, которые безоговорочно верят родным, а не мальчику, чья репутация скачет каждый год.       Лишь совместные тайные уроки помогли им сплотиться и вместе учиться защите от тёмных искусств. Защите от Волдеморта. И, как оказалось, от Амбридж тоже. Время для изгнания «мерзкой жабы» они выбрали на экзамене, когда она будет расслабленней всего. И это было в прямом смысле феерично. Фред и Джордж постарались на славу и, заражая всех своим смехом, подтолкнули и остальных учеников к нарушению планов. И это помогло снять напряжение последнего года.       Наконец встав из-за стола, Гарри побежал на поиски друзей. Продираясь сквозь толпу учеников и найдя Рона, он налетел на него, смеясь ему на ухо и взлохмачивая его волосы — кто-то неподалёку наколдовал в воздух цветной порошок. Гермиона стояла напротив, такая же разноцветная и счастливая.       Вскоре Амбридж в спешке покинула Хогвартс — какой-то приказ сверху, но все верили, что именно они прогнали старую жабу. И Гарри наивно верил в это, пока в школу не вернулся Дамблдор с плохими новостями. Они долго стояли в его кабинете, пока Дамблдор пытался подобрать слова, а потом коротко и ясно произнёс: «Сириус мёртв».       Гарри стоял как громом поражённый. В ушах звенело, а в голове была пустота и одна фраза: «Этого не может быть». Он стал пятиться назад, в отрицании тряся головой, пытаясь что-то сказать, но из него не вышло ни одного внятного слова. Он даже не сразу осознал, что ноги перестали его слушаться, и лишь врезавшись спиной в стеллаж и услышав его жалобный скрип, он понял, что ноги его больше не держат. Пытаясь ухватиться хоть за что-то, он лишь неуклюже цеплялся за фолианты, тут же роняя их на пол и, так и не найдя опоры, упал вместе с ними, не почувствовав никакой боли.       Дамблдор, несмотря на свой возраст, тут же подбежал к нему, опускаясь на колени рядом, но Гарри тут же выставил руки вперёд, не давая ему обнять себя. Он снизу вверх смотрел во влажные глаза старого волшебника, и его губы беззвучно повторяли одну фразу: «Это неправда. Нет. Вы ошибаетесь». Он отказывался принимать утешения, ведь принять их означало согласиться.       — Прости, — шептал в ответ Дамблдор. — Сириус получил анонимную весточку, что ты в опасности в Министерстве, и он, не дождавшись нашего ответа, ринулся тебе на помощь. Его поймали авроры и казнили на месте. Мы не успели…       И Гарри наконец позволил себя обнять, и до него окончательно дошел смысл слов: Сириуса больше нет. И именно в эту секунду время словно замерло: если еще секунду назад Гарри ощущал книги под собой и цитрусовый запах от Дамблдора, то сейчас его словно накрыло непроницаемым куполом. Жизнь словно маггловская кинопленка пронеслась перед глазами, подкидывая сознанию то, чего больше никогда не произойдет: никто больше не потреплет его по голове, называя Олененком; никто не будет сидеть с ним у старого камина и рассказывать смешные истории из прошлого и при этом ворчать на старого эльфа, что принес ему соленый какао; никто не напрыгнет на него в день рождения в виде Грима и не обслюнявит, заставляя Гарри отплевываться и смеяться; никто не приготовит ему сладкую яичницу, потому что опять перепутал соль с сахаром; никто больше не будет спорить и корчить рожицы портрету собственной матери; никто больше не обнимет его так же крепко, как это сейчас делал Дамблдор — крепко и по-отечески. Никто не встретит его на вокзале, не будет с нетерпением ждать на Рождество. Никто не будет давать ему советов в отношениях. Никто не скажет: «Я горжусь тобой, Олененок».       Вцепившись пальцами в мантию директора так, что ткань затрещала, Гарри зарыдал в его плечо так, как не позволял себе никогда. Это был не тихий плач подростка, лежавшего на своей кровати, уткнувшись в подушку. Это были сбивчивые, мокрые, громкие всхлипы, от которых сотрясалось все тело. Он шептал имя Сириуса, словно зовя его, словно надеясь, что тот сейчас появится в этом кабинете, крича: «Мы тебя разыграли, Олененок!». Но слова выходили неразборчивыми, перетекающими в тягучий, протяжный звук «уу-ааа». Он вжался лицом в мантию Дамблдора, стараясь заглушить рвущийся наружу вой, отчего он становился еще более страшным — приглушенным, будто звериным.       Шли минуты, а всхлипы не прекращались, а Дамблдор все так же обнимал его и гладил по голове. Великий маг, победитель Темного Лорда Гриндевальда, директор великой школы волшебства и чародейства, просто сидел рядом и не мог подобрать нужных слов. Слова вроде «светлого будущего» никак не подходили к ситуации: мальчик просто не услышит, а если и услышит, то не поверит. И поэтому он просто сидел, прижимая к себе подрагивающее тело, и голосом, полным боли, повторял только одно: «Я с тобой, мой мальчик. Ты не один. Ты не один.»       Где-то наверху, за спиной Дамблдора, на своём насесте сидел Фоукс. Феникс, что плакал в последний раз над умирающим Гарри, издал пронзительный звук, похожий на скрип несмазанной дверцы. Гарри вздрогнул, оторвался от плеча Дамблдора и посмотрел на величественную птицу, чувствуя, как дрожат губы, а слезы продолжают течь из глаз, теряясь в вороте школьной мантии. Он с горечью подумал, что никогда не говорил Сириусу, что любит его, а тот уже никогда не услышит.       Позже, когда Гарри успокоился, Дамблдор рассказал ему всё, что знает: и про Мальчика-который-выжил, и про Волдеморта, и про то, что их связывает. Сириуса вытащили как приманку для авроров, а сами тем временем пробрались в Отдел Тайн и украли пророчество.       — Ребёнок, рождённый на исходе седьмого месяца, победит Темного Лорда, — глухо констатировал Гарри. — Сколько таких детей по миру? А Темных Лордов? — он посмотрел в печальные глаза Дамблдора. — Разве это стоило жизни моих родителей и крестного?       Ответ: нет, не стоило. Если бы Волдеморт не напал на них, Гарри никогда не был бы его врагом. Он был бы просто ребёнком из счастливой семьи.       В конце учебного года ему пришлось вернуться к Дурслям. Те не были счастливы возвращению племянника: дядя как всегда ворчал и ругал его, тётя не обращала особого внимания, сухо говоря ему прибраться в саду, и только Дадли, судя по всему, слышавший его ночные крики, бросал на него печальные взгляды. Неужели он так изменился за два года?       В свой шестой год Гарри погрузился в учёбу, причём не только в школьную программу, но и в изучение молодости Тома Риддла. В маленьком озлобленном ребёнке он видел частичку себя: различие лишь в том, что Том отрастил зубы и не давал себя в обиду, а Гарри в прямом смысле убегал от проблем. Было много приютских воспоминаний, и Гарри всё чаще и чаще поглядывал в сторону Дамблдора, сомневаясь в законности получения этих самых воспоминаний. Были там и воспоминания учителей, но просматривая их, Альбус всё время вздыхал, говоря, что не хватает самого главного от некого Горация Слагхорна. Тот загадочным образом пропал после воскрешения Волдеморта, то ли сбежал из страны, то ли был убит…       Из воспоминаний Гарри узнал, что юный Волдеморт был торгашом, и это очень его позабавило, хотя никакого веселья он не испытывал.       — Что ты можешь сказать мне, просмотрев эти воспоминания? — спросил Дамблдор, поглаживая свою бороду.       Очередные загадки.       — Ну… он очень хорошо льстит и добывает информацию, — Гарри пожал плечами, глядя в мутную воду с воспоминанием какой-то эльфийки. — Он что-то собирает. Какие-то артефакты. Я видел там медальон, и точно такой же был на портрете Салазара Слизерина. Мы с Гермионой читали о нём, в нём ничего такого нет, разве что это его семейная реликвия.       — Верно, — кивнул Дамблдор, подходя к стеллажу. — У меня есть предположение, что он создал хоркруксы. Это тёмная магия, Гарри, — он повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был печален. — Она разделяет душу надвое. Одну часть ты уже встречал.       — Дневник, — догадался Гарри.       — Верно, — кивнул Дамблдор и положил перед ним книгу с описанием заклинания.             Пробежавшись глазами по тексту, Гарри содрогнулся.       — Откуда он вообще узнал об этой книге?       — В его время в школьной библиотеке хранилось и не такое, — Гарри вопросительно поднял брови. — Не спрашивай меня, мой мальчик, это была не моя инициатива. Один из портретов бывших директоров что-то фыркнул, но, подняв голову, Гарри не смог определить, кто это был.       Теперь Гарри знал о заклинании и о том, как уничтожить эти самые хоркруксы, и ответ на вопрос «зачем ему это?» он нашёл в пещере на дне чаши. Там лежал тот самый медальон, так близко, но так далеко. Ни руками, ни палочкой его было не достать, выход только один — выпить всё содержимое.       Глупо ли это? Гарри считал, что очень, но Дамблдор был очень настойчив и приказал спаивать ему всё, даже если он будет умолять о смерти. И Гарри, сквозь слёзы и страх потерять ещё одного человека, спаивал Дамблдору всё больше и больше этого зелья. Он не думал, что эта вылазка кончится чем-то хорошим, но и представить себе не мог, что на них нападёт толпа инферналов, а выбравшись из пещеры, Дамблдора убьёт Снейп.       Стоя под плащом-невидимкой на лестнице Астрономической башни, Гарри с ужасом смотрел, как тот отправляет в него смертельное проклятие, а неизвестные люди, что пришли со Снейпом, смеются и ликуют.       Этого не может быть, думал Гарри, Снейп не мог… Зачем ему?..       — Осталось найти мальчишку Поттера, — певучим голосом произнесла какая-то женщина.       — Мальчишка любит квиддич, надо начать оттуда, — спокойно солгал Снейп, и Гарри совсем растерялся. — Не смейте трогать остальных учеников! — прорычал он вслед женщине.       Та пронеслась по лестнице мимо него, не заметив благодаря чарам, наложенным Дамблдором.       Последним уходил Снейп и, проходя мимо, шепнул лишь одно слово: «Беги» — и кинул под ноги какую-то бумажку.       И Гарри, не раздумывая, поднял ее и побежал. Задыхаясь от слез, он бежал в Гриффиндорскую башню, чтобы взять свои вещи и уйти как можно дальше. Он не хотел подвергать школу опасности. Рону и Гермионе, видя его состояние, хватило лишь расплывчатого объяснения, и те, не слушая уговоров, собрав свои вещи, пошли за ним. Он был благодарен друзьям, но в то же время в ужасе от их самоотверженного решения.       Они бежали по заброшенным коридорам и тайным ходам, пока не выбрались из Хогвартса и не нырнули под Гремучую Иву, чтобы выйти в Визжащей хижине. Там и было решено составить план и решить, что делать дальше. Но время шло, плана так и не было, а нервы всех троих потихоньку сдавали.       — Что там? — спросил Рон, в который раз подойдя к окну и всматриваясь в округу. Гарри с Гермионой, пригнувшись, подошли к окну. Вдали был виден дым.       — Там хижина Хагрида, — взволнованно произнес Гарри.       — В школе Джинни, — глухо произнес Рон. — Мы не предупредили ее! И никого из них! — паника начала нарастать в его голосе.       — Мы не можем вернуться назад и оставить Гарри одного! — шикнула на него Гермиона, оттаскивая его от окна. — Мы что-нибудь придумаем.       — Патронус! — сказал Гарри, доставая палочку. — Мы отправим Патронуса в Орден и предупредим их.       — Стой! — Гермиона схватила его за руку, напряженно смотря на его палочку. — На тебе надзор, тебе нельзя колдовать. Я сама отправлю послание, но после этого нам нужно будет бежать, если не хотим, чтобы нас засекли.       Парни напряженно кивнули, и как только белоснежная выдра умчалась прочь, все трое выбежали прочь, направляясь в Хогсмид.       — Гермиона, ты уверена, что нам туда? — крикнул Гарри, держа подругу за руку, чтобы та не отставала.       — Доверься, — лишь произнесла она, задыхаясь от быстрого бега.       И стоило им вбежать за ворота Хогсмида, как над ухом прогремел взрыв, а за спиной послышался чей-то визгливый крик. Гермиона, не сказав ни слова, схватила их за руки и без предупреждения трансгрессировала. Вывалившись на мокрый асфальт, у них была только пара секунд, прежде чем картинка перед глазами сменилась. Желудок, судя по ощущениям, остался где-то там, но Гермиона не пожалела ни его, ни себя, вновь переместив их. На этот раз приземление было мягче, но, судя по звукам, Рона это не спасло. Переборов головокружение, Гарри повернулся к ним, увидев размытый силуэт Рона, которого рвало, и Гермиону, всю побледневшую и взмокшую.       — Нам надо, — начала было она дрожащим голосом, но Гарри её перебил.       — Нет, не надо, ты доведешь себя до предела, — он начал шарить руками по земле в надежде найти очки и молясь, чтобы он не обронил их в прошлом месте. На помощь пришла Гермиона, что призвала очки и тут же передала их Гарри. Теперь он отчетливо видел, насколько изможденной была его подруга. Рон за её спиной лежал на земле и тяжело дышал. Жив.       — Нам надо уйти подальше, а потом ты нам всё расскажешь.       Место было найдено, барьер установлен, а палатка поставлена (какого черта, Гермиона?), а слов, чтобы всё объяснить, не было. Друзья, хоть и напряженные, не подталкивали его, терпеливо ожидая ответа.       И вздохнув, Гарри как на духу рассказал о том, чем они с Дамблдором занимались последний год: о пророчестве, о воспоминаниях, о пещере, о… смерти самого Дамблдора. Силы, что держали его весь день, покинули его, оставив хрупкого мальчишку. Больше в этот вечер они не произнесли ни слова, молча скорбя и прижимаясь друг к другу во сне, ища поддержки и защиты.       В молчании прошел и следующий день, пока они не вышли за пределы защиты за пропитанием и не получили патронуса от Молли, умоляющего о том, чтобы они спрятались и не вылезали, ведь Гарри обвинили в убийстве директора.       Он хотел рассмеяться от абсурдности ситуации. Он убил Дамблдора? С какой целью? Почему в это вообще поверили?!       Той ночью Гарри впервые приснился Волдеморт. Он что-то говорил, ходя вокруг Гарри, но он не слышал ни единого слова. И так продолжалось из ночи в ночь, истощая его морально и физически.       Но в день своего рождения он наконец услышал, что тот ему говорит: «…хоркрукс. Мой хоркрукс…», а затем он увидел в его руках Джинни, и четкий приказ отозвался в голове дикой болью: либо он приходит к нему до конца дня, либо еще один дорогой ему человек погибает. Выбор очевиден.       — Скажи, Гермиона, будет ли в нашей жизни светлая полоса? — тихо спросил он подругу, что устроилась с ним под деревом, молча наблюдая закат.       — Надо верить в лучшее, Гарри, — спустя время ответила она, не смотря в его сторону. Он понимал, она сама не верит.       Ночью, когда Рон с Гермионой уснули, Гарри долго стоял в проходе, наблюдая за измученными лицами друзей. Он был благодарен им за то, что они были с ним все эти годы, но сегодня он вынужден попрощаться.       Усыпляющее заклинание, и вот Гарри уже идет к барьеру, не оборачиваясь и не проверяя, все ли с ними в порядке. Рывок за границу защиты, и вот он уже бежит по незнакомому лесу как можно дальше от лагеря, в надежде увести возможных преследователей как можно дальше.       Остановился он лишь у небольшого озера, с удивлением глядя на серебристую лань. Но миг свободы и удивления был недолгим, чужие руки обвили его талию, не давая вырваться, а холодное дыхание заставило замереть. Дементор?       — Молодец, — знакомый до ужаса голос раздался за спиной. Не Дементора, Волдеморта, твари куда хуже и опаснее. — Умный мальчик. Это были последние слова, сказанные ему Волдемортом, ведь потом тот прижал его к себе крепче и трансгрессировал, навсегда забрав из привычного мира.       Следующие месяцы были полны боли и одиночества в маленькой камере. Никто, за исключением редких молчаливых визитов Волдеморта, не приходил к нему; даже еда появлялась и исчезала сама. Гарри сходил с ума, не зная, что происходит во внешнем мире, не представляя даже, где он находится.       Дни сменялись неделями, и с каждым визитом Волдеморта Гарри злился всё больше, крича на него и требуя ответов, но каждый раз слышал лишь «еще не готов» и видел молчаливый уход. Ни проклятий, ни ответных оскорблений или насмешек, только холодный, расчетливый взгляд.       На исходе очередной недели Гарри даже не встал, чтобы подойти к решетке, и лишь тихо спросил, что случилось с Джинни. И к своему удивлению получил ответ: она жива и на свободе. Он долго смотрел в глаза своему кошмару и неожиданно почувствовал к нему прилив благодарности. Потом он будет корить себя за эти слова и чувства, но искренне поблагодарил Волдеморта за ответ.       С плеч упал маленький груз, и теперь он старался думать лишь о том, что Джинни жива в отличие от Дамблдора и дома куда никогда не вернется Сириус. На удивление, в эту ночь ему не приснился кошмар, а утром (?) Гарри увидел рядом с миской с кашей два флакончика с зельями и записку с одним-единственным словом: «Выпей». Это проверка? Или какой-то извращенный способ его убить? Что будет, если он не выпьет? А если выпьет? Он с подозрением смотрел на них весь день, так и не решаясь притронуться хотя бы к одному, чтобы понюхать содержимое.       Вечером пришел Волдеморт, с нечитаемым взглядом смотря на нетронутые флаконы.       — Я не знал, что это, — решил оправдаться Гарри, почему-то чувствуя неловкость.       — Это поможет тебе в будущем, — дал тот расплывчатый ответ. — Я буду ждать только до конца дня. Выпьешь — я буду приходить к тебе чаще. Если же нет, то визиты сократятся. Выбирай с умом.       И ушел, оставив после себя еще больше вопросов и нервничающего мальчишку. Гарри вскочил с холодного матраса, с ужасом глядя на зелья и понимая, что не знает, сколько времени, а значит, день мог кончиться в любую секунду! Выпить — значит видеть хоть кого-то, а Гарри так не хватало общения, хотя бы молчаливого присутствия, чтобы чувствовать себя живым. Он больше не был храбрым маленьким мальчиком, что не раздумывая бежал спасать Философский камень и чужих сестер. Он был сломленным человеком, потерявшим многих близких, и не хотел терять последнего человека. Пусть монстра, пусть чудовище, но чтобы он был рядом.       Этого хватило Гарри, чтобы упасть на колени и непослушными замерзшими руками открутить тугую крышку сначала одного флакончика, затем второго. На вкус они были сладкими, но жгучими, как бодроперцовое зелье, с той лишь разницей, что не было противного пара из ушей, но было приятное тепло, разливающееся по всему телу и в конце концов скапливающееся внизу живота, забавно щекоча.       Дни в маленькой камере стали светлее: Волдеморт и правда стал приходить всё чаще, всё так же молча, но это не мешало Гарри рассказывать ему всё, что приходило в голову. Со временем зелья стали давать два раза в день, и вместе с тем Волдеморт поставил напротив камеры Гарри свой стул, изредка что-то говоря, а в особенно хорошие дни и рассказывая что-то своё. Например, про свои путешествия. Надо же, даже такой человек, как он, путешествовал по миру, жаль, у Дамблдора не было воспоминаний об этом. Последнее, судя по всему, он сказал вслух.       Спокойный еще минуту назад, Волдеморт вскочил со стула и проник в камеру Гарри так, словно решетки были всего лишь миражом, и схватил его за подбородок.       — Откуда ты знаешь? — гневно зашипел он, от чего все внутренности Гарри сжались.       — Дамблдор показал мне воспоминания о вашем детстве, — жалобно проскулил Гарри, глядя в красные глаза Волдеморта и одним своим взглядом прося не наказывать его. — Простите, пожалуйста, не уходите.       И Волдеморт замер, широко распахнутыми глазами глядя на него, а затем улыбнулся так, что Гарри когда-то в прошлом напугало бы, а сейчас нет — он ждал вердикта.       — Поцелуй меня, — последовал приказ, и рука перестала удерживать его подбородок. Гарри схватил её, не давая отстраниться от себя и продолжая смотреть Волдеморту в глаза, поднес кисть к своим губам, с почтением целуя.       И Тёмный Лорд торжествующе рассмеялся, продолжая смотреть, как спаситель света прижимает к щеке его ладонь и целует пульс.       — Ты готов, мой дорогой хоркрукс.       Слова не дошли до сознания Гарри, а когда его переселили в покои Лорда, и вовсе затерялись где-то в голове.       Он наконец-то чувствовал чье-то тепло рядом, с жадностью и благодарностью впитывая его в себя. Он наслаждался маленькими приказами не меньше Волдеморта, всегда получая за них похвалу и новое тепло. А когда его спросили, не хочет ли он совместного ребенка, он не раздумывая ответил «да». Ведь ребенок — значит семья? Волдеморт хотел с ним семью, как была у его родителей?       В ту ночь о Гарри впервые заботились, лаская его тело так, что он забывал свое имя; только имя его Лорда слетало с зацелованных губ, что приводило Волдеморта в неописуемый восторг. Длинный язык ласкал его шею, заставляя бессознательно запрокинуть голову как можно дальше, давая больше доступа к обнаженной коже. Неискушенное тело само тянулось к его рукам и теплу, потираясь о него, жаждая контакта. И получало его в лихву: его гладили, мяли, царапали, а он принимал все с такой охотой и благодарностью, что срывал всю выдержку Волдеморта. Но нельзя было, нельзя — в теле не должно было быть никаких спазмов и напряжения, иначе зелья не сработают. Но разве Лорду было сложно удовлетворить своего Избранного, своего, ха, равного, особенно когда он получал такой отклик.       Гарри постоянно благодарил его за все, даже за мелочи вроде присутствия рядом, но особенно он был благодарен за ребенка, что рос в его утробе уже который месяц. Больше не нужны были зелья, новые гормоны сыграли с Гарри злую шутку, делая его счастливым и блаженным.       Так было ровно до момента родов: они начались внезапно и преждевременно. Тогда из-за сильной боли к Гарри и вернулось сознание и понимание ситуации, но было уже поздно что-либо делать: низ живота словно разрывало изнутри. Вокруг суетились колдомедики и эльфы, но Гарри не мог что-либо сказать или попросить о помощи. Ему говорили только глубоко дышать и смотреть в потолок, ни в коем случае не смотреть вниз. Куда угодно, но не вниз.       И Гарри выбрал своей целью Волдеморта: тот стоял в отдалении от мельтешащей суеты с холодной маской на лице, а когда их взгляды пересеклись, на змеином лице появилась улыбка. Не ласковая и не добрая, как Гарри казалось раньше, а зловещая и предвкушающая.       Сознание медленно уплывало от него, больше он не видел лица Волдеморта, не слышал причитаний медиведьм, не чувствовал, как его режут наживую.       Он наконец-то умер?       Резкая пощечина привела его в чувство, забирая все шансы на быструю смерть. Сознание медленно возвращалось, гул в ушах стихал, но становился отчетливо слышен чей-то пронзительный вой. Или это плач. Он открыл глаза и точно: на руках у Волдеморта виднелся маленький сверток, что и издавал этот звук.       — Ты молодец, мой Гарри, родил здорового ребенка.       Раньше он бы просиял от счастья, сейчас же его лишь тошнило.       — Уходи, — прошептал он. — Просто уйди и не появляйся больше.       И Волдеморт ушел, унося с собой ребенка, и, как Гарри и просил, тот больше не появлялся.       Он медленно восстанавливался после родов, приходил в себя и наконец-то чувствовал себя в ясном уме. Ему было противно от самого себя: повелся на слова Волдеморта как последний дурак, лишь бы тот был рядом. Не спросил, что за зелья, не настоял на своем, а молча принял и жил себе блаженной игрушкой.       Как только он смог нормально стоять и ходить, он начал громить комнату, крича и выплескивая свой гнев и обиду. Он был нужен Волдеморту только как племенная кобыла, но никогда не «просто Гарри». Он швырнул очередную тарелку в стену и замер.       — Опять дурные мысли в голову лезут, — сказал он и рассмеялся, падая на колени и обнимая себя за дрожащие плечи.       Вскоре появился дрожащий эльф, державший в руках длинную пустую бутылочку, чем привел Гарри в необъяснимую панику. Он вскочил на ноги и отшатнулся от эльфа так, словно тот держал в руках бомбу.       — Что это? — запинаясь, спросил он.       — Бутылочка для молока, сэр. Хозяин велел Фифти проследить, чтобы вы сцеживали молоко.       — Молоко, — глухо повторил Гарри, а затем его взгляд упал вниз. — Молокооо. Поэтому оно ноет? — спросил он, указывая пальцем на грудь. Он смог заметить это только тогда, когда ему отменили обезболивающие зелья, но даже тогда Гарри не придал этому значения.       Фифти всполошился, дергая себя за ухо и переступая с ноги на ногу.       — У хозяина Гарри не должно ничего болеть, Фифти плохо следил! — эльф тихо запищал, съеживаясь, но не пытался навредить себе.       — Что… что мне нужно делать? — успокаивающим тоном спросил Гарри. Эльф, не выпрямляясь, подошел к нему и протянул бутылочку. Гарри с растерянностью посмотрел на нее. — Что мне с ней делать?       — Юный хозяин читал об этом во время беременности, — провыл эльф. И впрямь читал, но, честно говоря, ничего не помнил из того времени, кроме Волдеморта.       — Просто скажи как.       И вот, сидя на краю кровати, Гарри, весь красный от смущения, сцеживал молоко из чуть увеличенной груди. Он даже внимания на это не обратил, когда принимал ванну. Его тело сейчас в целом было не в лучшем состоянии.       — Фифти зайдет через два часа, — получив заветную бутылочку, прощебетал эльф, и только он собирался исчезнуть, как Гарри его остановил.       — Зачем через два часа? — не понял он.       — Ребеночка хозяина надо кормить каждые два часа дня и ночи. И эльф исчез, оставив Гарри с отвисшей челюстью.       — Я этого ребенка даже в глаза не видел, а должен кормить? — крикнул в пустоту Гарри, но, не получив никакого ответа, забрался под одеяло, намереваясь уснуть. Он не собирался больше ничего делать.       Но настойчивости Фифти стоило позавидовать. Каждые два часа, каждый день и ночь. Недосып вылился в раздражение, и новые тарелки с едой полетели в стену. За ними полетели и найденные книги, которые он, судя по всему, читал во время беременности. Противнее всего было читать собственные пометки на полях о том, как он ждет этого ребенка. Он, судя по книге, вообще не должен был иметь способность рожать, а значит, этот ребенок — паразит. Он не мог иначе описать свои чувства к тому, чего никогда не видел. Ему было страшно смотреть на то, что могло получиться от их союза.       И он был рад не видеть его никогда, пока Волдеморт не пришел с ним на руках. Он оцепенел от ужаса, а может, от заклинания, но когда пришел в себя, младенец уже был у него на руках, а все его тело била мелкая дрожь.       Гарри было противно держать на руках ребенка, маленького паразита, что вылез из него.       Он не видел его. Он не хотел смотреть на него. Не хотел чувствовать и слышать издаваемые им звуки.       — Смотри на него, — шипел за спиной Волдеморт. — Смотри, как он нуждается в тебе, — говорил он, прижимаясь к его спине, и Гарри окаменел, стараясь даже не дышать, в надежде, что монстр залезет обратно под кровать.       Рука Волдеморта прошлась по его груди, разрезая спальную рубашку, тем самым обнажив его грудь. Он направил руки Гарри выше, приподнимая ребенка, и тот, словно всё понимая, тут же присосался к его соску, от чего он вздрогнул.       Мерзко. Как же мерзко.       — Он голоден, не лишай своего дитя еды, — шептал Волдеморт ему на ухо, а затем вцепился рукой в его челюсть, больно сдавливая и заставляя наклонить голову вниз. — Смотри, как наше дитя с аппетитом пьёт.       И Гарри смотрел сквозь пелену слез, как месячный малыш, зажмурив глазки, активно работает ротиком. Он не выдержал, первая крупная слеза скатилась с его лица, падая аккурат на щёчку младенца. Тот жмурится, неуклюже дергая ручкой, будто хотел стереть неприятную влагу, но его опередил большой когтистый палец, бережно стеревший лишнюю влагу.       Тёмный Лорд до сих пор прижимался к его спине, его рука всё ещё сжимала челюсть Гарри, а тот лишь с распахнутыми глазами смотрел на обычного беззащитного ребенка в своих руках. Он… он был похож на него в детстве? На тех немногих фотографиях, что показывал Сириус, он выглядел так же? И мама с папой безмерно любили его просто за то, что он есть. Он будет любить его так же?       В голове словно снова поселился туман, как во время беременности, и ноги Гарри ослабели, и Волдеморт позволил ему осесть на пол, убедившись, что ребенок не пострадает.       — Заботься о нем хорошо, и будь уверен, магический мир будет процветать. В противном случае… — Волдеморту даже не нужно было договаривать свою угрозу, Гарри всё равно не слышал.       Он не услышал, как закрылась дверь, ведь всё его внимание поглотил ребенок, о котором он должен заботиться, который судя по всему мирно заснул, так и не отпустив его воспалённый сосок.       Он неподвижно сидел, рассматривая дитя, и думал лишь о том, что это может быть его светлой полосой.