Radar.

Дверь карцера захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом, который, казалось, вытеснил из легких остатки кислорода. Тэхён остался в абсолютной, почти осязаемой темноте. Здесь не было ни раскаленного июльского солнца, ни запаха керосина, ни гула турбин — только сырой холод бетонного мешка и оглушительная тишина, которая заставляла слышать собственное бешеное сердцебиение. Гравитация в этом замкнутом пространстве работала иначе. Она не просто тянула к земле, она вдавливала в серый, крошащийся пол, напоминая о том, что он — лишь песчинка в жерновах академии. Его кулаки всё еще горели после удара, нанесенного Паку, а в ушах набатом стучала фраза альфы. Первые часы Тэхён стоял неподвижно, затаив дыхание, прижавшись затылком к шершавой, ледяной стене. Атмосфера этого места была чудовищной — она не просто убивала и вжимала, а пыталась стереть, превратить в пыль, которую Майор Ли каждое утро будет смахивать со своих начищенных сапог. Воздух здесь был старым, выдохнутым сотнями тех, кто срывался до него, и в нём отчётливо ощущался привкус ржавчины и гнетущей скорби. ​Он сполз по стене, чувствуя, как грубая ткань формы царапает кожу, оставляя невидимые шрамы-метки на душе. Кипящая кровь, которая ещё час назад толкала его на Пака, теперь замедлялась, превращаясь в тяжёлый, холодный свинец. Тэхён закрыл глаза, но темнота снаружи была ничем по сравнению с тем ало-чёрным маревом, что бурлило внутри. ​В этом бетонном гробу единственным источником тепла оставалось письмо. Оно лежало в потайном кармане, прямо у сердца, и Тэхён чувствовал его края — острые, как надежда, и хрупкие, как человеческая жизнь. Он не вынимал его, боясь, что в этой сырости слова матери просто растворятся, исчезнут, оставив его один на один с этим омутом. ​— Я просто их сын. — прошептал он, и голос его, надтреснутый и слабый, утонул в углах камеры, не найдя эха. Следующие часы в его жизни были столь же мучительными. Ему чудилось, что стены дышат вместе с ним. Ночь — если это была ночь — принесла с собой призраков. В каждом углу Тэхёну мерещился Хосок: то он стоял, расправив широкие плечи, заслоняя его от солнца, то касался руки в мутном омуте бассейна. Альфа мысленно ныл от одиночества вместе с ним, и эта ментальная связь была единственным причастием, не дающим Тэхёну уйти в искось, сорваться в крутое пике безумия. Шок окружил его дымкой. Настолько плохо ему не было. Сколько мыслей его пожирают. На вторые сутки сознание начало играть с ним в прятки. Тэхён бредил наяву. Ему казалось, что пол под ним — это крыло истребителя, летящего сквозь грозовой фронт, а звук капающей где-то в коридоре воды — это тиканье баллистического таймера, отсчитывающего секунды до столкновения. Он глотал эту тишину не спеша, смакуя её горький вкус, и в какой-то момент перестал понимать, где заканчивается его тело и начинается холодный камень. Срыв, за который его бросили сюда, больше не казался ошибкой. Это был единственный честный поступок в тот момент. Удар в челюсть Пака был его манифестом. Третьи сутки в карцере превратили реальность в вязкое, беззвучное сумашествие. Тэхён сидел на ледяном полу, прислонившись затылком к стене, и чувствовал, как воздух этого места пытается окончательно раздавить его волю. В камере пахло сыростью, застоявшимся страхом и едкой хлоркой, но сквозь этот удушливый коктейль пробивался его собственный аромат — теперь более густой, тяжелый, как выдержанный виски, в котором растворилась сладость янтарного меда. Тэхён медленно поднял руку. На запястье, под рукавом грубой форменной куртки, скрывался его личный оберег — тонкий серебряный браслет. Это было единственное, что Майор Ли не смог отобрать, приняв простое плетение за незначительную безделушку. Но для Тэхёна это серебро было дороже всех золотых нашивок академии, которые выдавались за достижения. Пальцы, испачканные в бетонной пыли, нащупали маленькую подвеску. Крыло. Холодный металл отозвался в подушечках пальцев едва уловимой вибрацией. Тэхён перевернул подвеску, ведя ногтем по обратной стороне, где скрывалась микроскопическая, почти стертая от постоянных прикосновений гравировка. Мы рядом. Два слова, которые в этом бетонном омуте звучали громче, чем рев турбин на взлете. Тэхён закрыл глаза, и гнетущая грусть на мгновение отступила, сменяясь теплом родительского дома. Он видел маму, папу, те самые модельки самолетов. Гравитация любви в этот миг оказалась сильнее устава KAFA. Она давала ему право на ту самую слабость, которая на самом деле была его высшей силой. Когда на рассвете дверь распахнулась, впуская в камеру ослепительный, мертвенно-белый свет ламп, Тэхён встал не шелохнувшись. Его взгляд был прямым и острым, как кончик мушки. Он не видел горя в своих глазах. Он видел свой путь. ​Майор Ли стоял в проеме, ожидая увидеть сломленного курсанта, глотающего пыль унижения. Но Тэхён прошел мимо него, едва коснувшись пальцами серебряного крыла на запястье. Он выходил на раскаленный берег плаца, не ощущая телом слабости. Настанет время и всё вернется. Но сегодня он знал главное: пока на его руке это крыло, а в легких — запах керосина, небо остается его территорией. Вернувшись в казарму, он сразу почувствовал перемену. Сожители смотрели на него иначе — с смесью страха и презрения. Ночь в казарме не принесла облегчения — она стала вязким омутом, где под маской тишины вызревала первобытная жестокость. Тэхён лежал, вслушиваясь в биение собственного сердца, когда воздух в комнате внезапно сгустился, отравленный чужим, предвкушающим оскалом. Шорох за спиной был едва уловимым, как шелест крыла ночной птицы, но инстинкты, закаленные в кабине самолёта, взвыли об опасности на долю секунды позже. Гёнсу, этот цепной пес Пака с душой стервятника, не просто хотел припугнуть — он жаждал выжечь свою месть на том, кто посмел быть выше этой грязи. Он был готов убить за такое обращение к своему брату. Сталь ножа вошла в плоть внезапно и страшно. Это не было простой царапиной: Гёнсу вложил в удар всю ненависть, ведя лезвие от правой лопатки вниз, глубже, чем позволял любой кодекс чести. Тэхён почувствовал, как металл с хрустом рассекает слои кожи и мышц, оставляя после себя зияющую, пульсирующую пустоту. — Ты в кабине — это ошибка неба. Омега, которая распускает свои руки, достойна наказания. — прошипел Гёнсу, обдавая его вонью своего торжества. ​Тэхён не закричал. Крик застрял в горле горьким комом, превратившись в глухой, животный рык. Он рванулся в сторону, разворачиваясь всем телом, и его локоть с хрустом впечатался в челюсть альфы. Гёнсу отлетел, захлебываясь собственной кровью, и тут же юркнул в тень своей койки, как услышал шелест других сожителей. Но на конец он бросил несколько ласковых, на которые омеге было уже наплевать. ​Но настоящая гнетущая боль пришла через мгновение. Тэхён попытался вдохнуть, и резкая, парализующая боль в спине заставила его согнуться. Алая кровь не просто капала — она толчками выходила из глубокой раны, горячим, липким потоком заливая поясницу и пропитывая матрас, который мгновенно стал тяжелым и влажным. Запах янтарного меда смешался с металлическим ароматом развороченной плоти, создавая в воздухе удушливое марево. Тэхён понял: если он останется здесь, он просто истечет этой тишиной до рассвета. С трудом натянув на себя чистую форменную куртку, которая тут же начала темнеть от крови, он вышел в пустой коридор. Каждый шаг отдавался в позвоночнике вспышкой багрового света. Гравитация академии теперь тянула его не вниз, а в сторону небытия. ​Лазарет встретил его мертвенно-белым светом люминесцентных ламп и запахом хлорки. Дежурный медик, заспанный бета, вскочил, когда Тэхён, бледный как полотно, осел на кафельный пол. ​— Курсант Ким? Что за..— медик осекся, когда Тэхён еле расстегнул куртку. ​Ткань присохла к ране, и когда её начали снимать, Тэхён закусил губу так, что выступила кровь. Глубокий, рваный разрез обнажал слои мышц; края раны разошлись, напоминая будущий шрам. ​— Это не учебный инцидент, парень. Тебя буквально распороли. — медик быстро начал готовить инструменты для шитья. — Слишком глубоко. Придется шить на живую, анестезии на такие "бытовые травмы" у нас по уставу не положено. Придётся проглотить несколько капель боли. Врач в этот момент позвонил своему помощнику, заставляя его прибыть, а после переключился на омегу. ​Тэхён вцепился пальцами в край операционного стола, чувствуя холод серебряного браслета на запястье. В этот миг он думал не о боли, а о том, как же небо его оторгает. Не хочет спокойно пустить в свои края, заставляя его страдать. Первый стежок иглы прошил мышцу, заставляя Тэхёна выгнуться дугой. Кипящая кровь шумела в ушах, заглушая звуки академии. Он не видел горя в своих глазах, только ледяную решимость. Медик работал быстро, но каждое его движение в этом стерильном омуте отдавалось в теле Тэхёна разрядом тока. Игла, холодная и беспощадная, прошивала края разорванной плоти, стягивая глубокий разрез, который Гёнсу оставил как клеймо своей трусости. Тэхён лежал на животе, вцепившись пальцами в край операционного стола так, что костяшки побелели. — Дыши, Ким. Не смей отключаться. — грубо бросил медик, обрезая нить. — Если уйдешь в забытье, я буду обязан доложить о шоковом состоянии. А это списание с полетов на полгода. Ты этого хочешь? Тэхён не ответил. Он глотал эту боль не спеша, смакуя металлический привкус на губах. В его голове, затуманенной потерей крови, теперь виделись силуэты родителей, которые каждый день надеются на него. А он их подвёл. Дал сделать это с собой. Когда последний, седьмой стежок был наложен, спину Тэхёна туго перебинтовали. Белая марля мгновенно начала окрашиваться в розовый — алая кровь всё еще пыталась пробиться наружу, не желая мириться с неволей швов. К этому времени и прибыл помощник. ​— В изолятор лазарета. — распорядился медик помощнику. — До утра под наблюдение. Если температура поднимется — колоть антибиотики. И запиши в журнале: «бытовая травма при падении в хозблоке». Майор Ли не любит лишней писанины о поножовщине. Тэхёна перевели в небольшую палату в глубине медицинского крыла. Здесь, в отличие от казармы, царила мертвенная тишина одинокой ночи. Притяжение койки казалось неодолимым; он лег на живот, стараясь не тревожить изрезанную спину, и затаил дыхание. ​Окно палаты выходило на западное крыло академии. Там, за рядами колючей проволоки и бетона, спал блок альф. Тэхён смотрел на далекие огни караульных вышек, и гнетущая скорбь вновь начала заполнять его легкие. Он чувствовал себя сбитым истребителем, который лежит на раскаленном берегу, не в силах даже расправить крылья. ​Внезапно воздух в палате дрогнул. Сквозь приоткрытую форточку, вместе с ночной прохладой Чонджу, ворвался едва уловимый, но такой необходимый шлейф свежести, который напомнил о существовании жизни за пределами академии. Утро не щадило. Солнце выжигало из бетона последние капли влаги, оставляя лишь горькую пыль и тяжёлый запах авиационного керосина. Хосок стоял в строю альф, и его кровь вибрировала в такт далёкому гулу турбин, но внутри разрасталась чёрная, липкая пустота. Место Тэхёна в блоке бет пустовало, и эта брешь в строю зияла, как открытая рана. ​Слухи в академии распространялись быстрее, чем огонь по разлитому топливу. К моменту построения весь университет уже знал: омегу ночью "вскрыли" прямо в его койке. Шепотки змеились по рядам, ударяя Хосока наотмашь. — Слышал? Ким в лазарете. — донёсся сзади вкрадчивый голос одного из курсантов. — Гёнсу его знатно распорол. Говорят, от лопатки до поясницы — мясо наружу. Весь матрас в алой крови. А этот омега даже не пикнул, пока его шили на живую. ​В эту секунду мир для Хосока перестал существовать. Гравитация плаца исчезла, уступив место ярости. Свежесть ветра после дождя в его аромате мгновенно превратилась в хищный, удушливый мускус, от которого воздух вокруг задрожал. ​Он не оборачивался. Его взгляд, острый и холодный, как кончик мушки, нашёл Пак Гёнсу. Тот стоял в строю бет, по-хозяйски закинув руки за спину, и на его лице блуждала торжествующая ухмылка падальщика. ​ ​Хосок сорвался с места. Это не был бег — это был бросок перехватчика. Он преодолел разделяющее их пространство в несколько шагов. Гёнсу успел лишь расширить глаза, когда Хосок, вместо размашистого удара, вошёл в клинч, обрушивая всю свою массу и инерцию. ​Тяжёлый армейский ботинок Хосока с хрустом впечатался в голень беты, заставляя того рухнуть на колени. В ту же секунду Хосок перехватил его голову, жёстко вбивая основание ладони под подбородок — удар, от которого зубы Гёнсу клацнули с металлическим звуком, а язык был прокушен в кровь. ​— Ты позволил себе глупость. — голос Хосока был похож на скрежет металла об лёд. ​Он не стал забивать его до смерти. Он действовал профессионально, но страшно: резкий рывок за руку, выворачивающий плечевой сустав до критического предела, и сокрушительный удар коленом в солнечное сплетение. Гёнсу сложился пополам, хватая ртом раскалённый воздух, его лицо мгновенно посерело от шока. ​Хосок схватил его за загривок, вжимая лицом в горячий бетон. — Ты пустил его кровь, пока он спал? — Хосок нанёс серию коротких, поршневых ударов по рёбрам, ломая их один за другим. Гёнсу хрипел, выплёвывая алую пену, но был жив — Хосок намеренно бил так, чтобы тот чувствовал каждую секунду своей агонии. ​ ​— Назад! Чон, отставить! — рявкнул Майор Ли, но Хосок уже не слышал. ​Четверо альф из его собственного звена бросились на перехват. Они вцепились в его плечи и пояс, пытаясь оттащить его от хрипящего беты. Хосок рвался, как раненый зверь, его мышцы бугрились под формой, а запах мускуса стал настолько плотным, что курсанты рядом начали кашлять. ​— Пустите меня. Я вырву ему руки! — рычал Хосок, разметая сослуживцев. Двое из них отлетели в сторону, не удержав захват, но двое других мёртвой хваткой вцепились в шею, применяя удушающий, чтобы остановить это безумие. ​Майор Ли лично встал между ними, упираясь сапогом в грудь Хосока, чтобы тот не смог дотянуться до обмякшего Гёнсу. — Достаточно. Ты его искалечил, Чон. В карцер его, живо! Гёнсу, скулящего и захлёбывающегося собственной кровью, унесли на носилках в тот же мед кабинет, в котором ночью был окровавленный Тэхён. А Хосока подняли, защёлкнув на его запястьях тяжёлые стальные браслеты. Он шёл через весь плац, не опуская головы. Настанет время и всё вернётся. Но сегодня он показал всей академии: за кровь Кима он готов сделать людей инвалидами. Тяжёлые армейские ботинки конвоиров выбивали ритм, который отдавался в висках Хосока пульсирующей болью. Его вели через длинный, стерильно-белый коридор лазарета в сторону дисциплинарного блока. На руках — стальные браслеты, на костяшках — чужая кровь, а в груди — выжженная пустыня, где вместо воздуха был один лишь ядовитый мускус и гарь. Он шёл мимо закрытых дверей палат, и на долю секунды его шаг сбился. За одной из них, в самом конце крыла, лежал Тэхён. Хосок не видел его, но он кожей чувствовал это присутствие — тонкий, едва уловимый аромат янтарного мёда и выдержанного виски, который теперь был отравлен запахом лекарств и железа. ​— Не задерживаться, Чон. — грубо толкнул его в спину конвоир. — Твоё небо на ближайшую неделю — бетонный потолок. ​Хосок не ответил. Он лишь на мгновение повернул голову к двери палаты №12, и его взгляд, острый и холодный, наткнулся на Майора Ли, стоявшего в конце коридора. Майор смотрел на него тяжелым взглядом, в котором читалось разочарование: брат лучшего пилота академии только что обрушил свою карьеру в мутный омут трибунала. Карцер встретил Хосока не просто темнотой, а плотным, маслянистым безмолвием. Когда за его спиной сомкнулись челюсти железной двери, звук удара металла о металл пронёсся по его позвоночнику, оставляя после себя лишь звон в ушах. ​Здесь не было окон. Здесь не было ничего, абсолютно. Только четыре шага от стены до стены и запах старой сырости. Хосок сполз по шершавой стене, чувствуя, как гнев сходит на меньшее раздражение. ​Он закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Гёнсу в тот момент, когда он вбивал его в бетон. В этой жестокости не было раскаяния. Только ледяное осознание: он бы сделал это снова. Он бы вырвал хребет любому, кто посмел пустить кровь его другу, пока тот видел сладкий сон. ​ ​Там, в лазарете, Тэхён очнулся от резкого запаха озона. Он не слышал драки, но он почувствовал её. Весь его феромон встрепенулся, когда мимо палаты провели Хосока. Медовое тепло Тэхёна отозвалось на ярость альфы коротким, болезненным спазмом в районе свежих швов. Его мученика недавно положили в палату. Меньше секунды было нужно для понимания ситуации. Он знал, куда ведут Хосока. Он знал, какую цену тот платит за его черенную спину. ​— Ты дурак, Хо. — прошептал Тэхён в пустую палату, и его голос, надтреснутый и слабый, утонул в белых стенах. ​В карцере Хосок прижал кулаки к лицу. Кожа на костяшках саднила, но эта боль была ничем по сравнению с осознанием того, что Тэхён сейчас там один, с распоротой плотью и гнетущей тишиной внутри. Однако все вернется на место. Они снова поднимутся в небо, и этот раскалённый берег Чонджу останется лишь дурным сном. Но сегодня их разделяли метры бетона.