The Unrestrained

Не Хуайсан устало откинулся на спинку своего кресла. Огни в главной зале почти погасли, старейшины давно ушли, а он все смотрел в одну точку, не двигаясь, не моргая. На душе было неспокойно. История Вэй Усяня закончилась, пожалуй, счастливо. Он, радостный, учесал в Гусу, наводить там беспорядок и доводить старого Лань Цижэня, Лань Ванцзи обрел давно умершую любовь и, судя по сдержанному кивку, был Не Хуайсану благодарен. Лань Сичэнь, если верить слухам, ушел в уединение, но до него и его чувств Хуайсану дела не было — тогда, когда он замысливал этот грандиозный план, все его мысли занимала только лишь идея об отомщении за брата. О смерти Цзинь Гуанъяо, этой поганой крысы. И теперь, спустя столько лет, столько усилий, спустя миллион интриг и паутину лжи, брат, наконец-то, отомщен, Цзинь Гуанъяо гниет в могиле, как и должен, а Хуайсан… Хуайсан не чувствует ожидаемого успокоения. В душе абсолютно пусто. Когда он замысливал этот план, когда все точки сложились в тот миг, как он увидел выдранные листы Песни Смятения, у него в душе горел праведный огонь жажды мести, и именно этот огонь не давал ему свалиться в пучину отчаяния и скорби по безвременно ушедшему брату. Он, как заведенный, рылся в библиотеке, искал подходящего юношу, плел интриги в Башне Золотого Карпа, узнавал о самых грязных секретах Цзиней — это не давало ему сойти с ума, это придавало смысл жизни, смысл существованию. Он знал, что должен отомстить. И теперь, когда его цель достигнута?.. Не Хуайсан отвел, наконец, взгляд от горизонта. Огни погасли. Смысла нет. Он никудышный воин, который никогда не сможет быть ровней воинам Цинхэ. Он никудышный глава, над которым смеются даже главы самых захудалых кланов. Он никудышный сын, никудышный брат, и, возможно, никудышный друг. Ему слегка за тридцать, но если бы кто-то сейчас вошел в залу, то испугался бы — глаза его были как глаза немощного старика, запавшие, погасшие. Смысла больше нет. Ветер слегка колышет легкие занавеси. Хуайсан закрывает глаза, а внутри, на изнанке век, видит расчленненое, а затем заново сшитое тело брата. Тело без головы, тело страшное, источающее темную ци. А потом, будто вопреки, видит Минцзюэ — снова живого, снова здорового, сильного, такого, каким он был задолго до своей смерти, задолго до того, как Бася начала нашептывать ему свои сводящие с ума речи. И будто со стороны видит себя, со слезами на глазах забирающегося в объятия брата, молящего об утешении. И вспоминает, вспоминает о том, как брат тогда гладил огромной ладонью по голове и шептал о том, что его, Хуайсанова, сила — вовсе не физическая, что она внутри него, в его сердце, в его душе, и в этот миг Хуайсан вдруг понял: он обрел новую цель. Он сделает так, чтобы никто в Цинхэ Не больше никогда не сошел с ума из-за проклятия сабель. Ради брата. И ради него самого.