Найди меня

Февраль в Париже, пожалуй, был еще противней, чем в Питере. Гуменник не любил сравнивать Санкт-Петербург и Париж. Ведь всё-таки первое - это отчий дом, место, где он провел всю свою жизнь. А второе - временное и вынужденное пристанище, не вызывающее и доли тех позитивных эмоций, что он испытывал, когда жил в России. Как там говорят? Россия для грустных? Ну если Петру было весело там и очень печально - здесь, то он, вероятно, был какой-то ненормальный. Потому что Париж вообще-то город любви, город вечной весны и прочей слащавой фигни. Только вот у Пети не осталось этой любви, у него теперь внутри была зияющая дыра и мрачная пустота. Гуменник вышел через черный ход. Ледяной ветер ударил в лицо и растрепал отросшие волосы. Со стороны Сены тянуло сыростью и холодом, хотелось обжигающе горячего кофе, который согрел бы тело. Не душу, нет. Петя вообще сомневался, что у него осталось что-то от прежнего «я». Только оболочка, и ничего более. Ноги после многочасовой тренерской работы ныли. Старая травма напоминала о себе тупой, выматывающей болью, которую могли заглушить только уколы, которые ему прописал врач. Кости, по ощущениям Петра, медленно, но верно дробили молоточком. А потом те осколки, которые оставались, впивались в кожу, распирая изнутри мышцы и связки. Гуменник решил пойти пешком. Путь к вершине холма Монмартр в такой день – сомнительное удовольствие, но ничего не поделать, Петя сам выбрал жилище в том районе. Он миновал шумный бульвар Клиши, где неоновые вывески «Мулен Руж» казались болезненно-желтыми на фоне серого небе, и начал подниматься по извилистой улице Лепик. Здесь Париж начинал меняться. Широкие османовские проспекты, построенные из величественного светлого камня, остались внизу. На Монмартре дома жались друг к другу, а тротуары сужались. Прохожие постоянно задевали друг друга плечами. За четыре года, что Петя здесь живет, он уже привык к этому. Особенно когда наступает туристический сезон, и тебе приходится ходить по головам, чтобы добраться до дома.  Погода была отвратительная. Мелкая парижская морось временами переходила в дождь, который успевал намочить одежду и сделать каменную мостовую скользкой, противной и сплошь покрытой лужами. Гуменник шел осторожно, стараясь не замарать свои единственные чистые брюки.  Свернул в сторону сада Жюно. Там было тихо и немноголюдно, голые деревья почти касались своими ссохшимися сучьями Петины плечи, когда он нырнул в узкую улочку. Величественные дома в стиле ар-деко казались заброшенными и повидавшими на своем веку многое. Совсем такие же унылые и старые, как и сам Гуменник.  Голые ветви деревьев за коваными решетками частных домов бились на ветру, издавая сухой, неприятный звук. Хотелось поскорее домой, чтобы ничего не слышать, не видеть и не чувствовать. Чтобы только оглушительная пустота его двухкомнатной квартиры и редкое мяуканье брошенной кошки, которая прибилась к Пете и теперь каждый вечер ждала от него еды и почесываний за ухом.  Пожалуй, это было единственное существо, которое Гуменнику не хотелось отталкивать. Потому что места мало занимает, разговаривать не умеет, да и от него слишком много не требует. Просто сказочно. Когда дошел до крутой каменной лестницы, ведущей к вершине, Петр остановился, чтобы перевести дыхание. Сверху на него смотрела базилика Сакре-Кёр, визитная карточка Монмартра. Католический храм не вызывал в нем никаких эмоций. Красиво? Красиво. Скучно? Скучно. Гуменник не изменял своей вере, поэтому даже ни разу не посетил это место. Молиться он мог и дома, сжимая в руке свой нательный крест, который с ним от момента рождения.  Гуменник жил почти на самом верху, в одном из тех старых домов, где лестничные пролеты пахли сырым камнем и вековой пылью, а сквозь оконные щели гулял промозглый ветер. Но он не жаловался. Жизнь вообще перестала казаться ему интересной, что уже тогда говорить о том, волновал ли его старый фонд Парижа, в котором ему приходилось жить. Главное, что есть где поспать, поесть и принять душ. А еще закурить, если уж совсем плохо. Он наконец-то дошел до своего дома. Казалось, что этот день не хотел заканчиваться, потому что Петр никак не мог объяснить тот факт, что ему казалось, будто прошла вечность, прежде чем он переступил порог вестибюля. Гуменник жил в одном из тех узких, слегка покосившихся зданий на улице Абревуар. Лифта в доме, разумеется, не было. Приходилось каждый раз подниматься по винтовой лестнице, которая время от времени вызвала тошноту и боль в суставах. Например как сегодня. Боль в бедре заставила остановиться, вцепиться пальцами в деревянные перила. Она была острой и пульсирующей, проносящейся по всему телу вихрем, который отравлял и выжигал внутренние органы. Гуменник закрыл глаза лишь на секунду, вдыхая прохладный, застоявшийся и пыльный воздух подъезда. Он мог бы вечность стоять здесь, вцепившись в перила до посинения и смотря в витражное окно, которое выходило во внутренний дворик. А там  только голые деревья и пожухлая листва, которую никак не могли убрать уже битый месяц. Но Гуменнику нужно было домой. Вернее туда, что он называет «домом».  На площадке третьего этажа щелкнул замок. Из своей квартиры вышел месье Лефевр - сухощавый старик, который уже лет двадцать жил один со своей собакой и от которого все время пахло крепким табаком и виски. Он замер у порога, вынося пакет с мусором, и поднял глаза на Петра. — Bonsoir, Peter. — Голос у Лефевра был низкий и прокуренный. (добрый вечер, петр) — Bonsoir, Monsieur Lefebvre. — Гуменник сказал это практически без акцента. Столько лет практики, чтобы он мог свободно разговаривать со своим соседом по лестничной клетке.  Старик посмотрел в сторону узенького окна, которое загораживал Петр. На улице противными комьями падал снег и тут же превращался в воду.  — Quel temps de chien, n'est-ce pas? — C'est affreux. Je n'ai jamais vu de mauvais temps. — Гуменник посмотрел на свое пальто, местами темное и мокрое из-за дождя. — Allez, rentrez vite vous mettre au chaud. Bonne soirée.— Старик вежливо кивнул и, обогнув Петра, начал спускаться по лестнице.  — Merci, Monsieur. Bonne soirée à vous. — Бросил Гуменник вслед. Щелкнул замок его собственной двери. Наконец-то он дома. Оказавшись внутри, Петр не стал зажигать свет. Он просто прислонился спиной к входной и сполз по ней вниз, вытягивая ноющую ногу на холодном полу. Хотелось закурить и принять горячий душ, чтобы смыть тоску и грязь сегодняшнего дня. В темноте квартиры шум Монмартра казался приглушенным, еле заметным. В такую погоду даже туристов не сыскать, что уж говорить о местных. Кошка сегодня не пришла. Пете, если честно, было всё равно. Она была такой же непостоянной, как когда-то был Илья в его жизни. О, а вот это уже больная тема. Петр сидел на полу, прислонившись спиной к двери, и слушал, как в пустой квартире тикают настенные часы. Каждый удар отдавался глухой болью в сердце. И так изо дня в день, из месяца в месяц и из года в год. Гуменник просто существует, но не живет. Возвращается поздним вечером после тренировок, читает Достоевского на ночь, молится и ложится спать. Ну еще иногда курит и вспоминает об Илье. О его пшеничных волосах, которые было так приятно оттягивать, когда тот лежал у него на коленях. О кривой улыбке, рассекающей его лицо всякий раз, когда он смотрел на Петра. «Вставай», - приказал он себе. Это было знакомое чувство - заставлять тело подчиняться, когда оно кричит о пощаде. Старая привычка из той, прошлой жизни, когда лед был вторым домом, а не заклятым врагом. Петр медленно поднялся, опираясь на стену, и, не зажигая света, наощупь стал двигаться в сторону ванной. Резкий свет резанул по глазам. Гуменник зажмурился и стал быстро  раздеваться. Хотелось скорее под горячую воду, чтобы отогреть свои кости хоть совсем немного. Кипяток обжигал кожу, делал тело похожим на кусок красного мяса. Вода стекала по спине, по тем уродливым шрамам, что Петя предпочитал не рассматривать. Пар быстро заполнил маленькое пространство ванной комнаты. Недостаток воздуха и повышенная влажность сделали голову ватной и такой неподъемной, что захотелось просто лечь на кафель и не вставать еще примерно вечность. Выйдя из душа, Гуменник накинул на себя спортивные шорты и старый лонгслив с логотипом «rammstein» . Это единственный предмет одежды, оставшийся от его прошлой жизни.  Резким движением Гуменник распахнул окно, которое выходило во внутренний дворик. В комнату ворвался ледяной ветер, тут же остужая распаренное тело.  Он поежился, но окна не закрыл.  Привычным движением достал пачку красного мальборо и щелкнул зажигалкой. Первая затяжка принесла привычное, обманчивое облегчение. Гуменник стоял, опершись локтями о подоконник, и смотрел вниз, на мокрые крыши, на тусклые огни фонарей, тонущие в тумане где-то у подножия Сакре-Кёр. «Почему я здесь?» — этот вопрос всплывал в голове всякий раз, когда Гуменник смотрел на ночной город и курил. Он вспомнил заголовки спортивных газет пятилетней давности : «Трагедия на льду»,«Гуменник: возврата не будет». Тогда казалось, что мир рухнул. Что те осколки, что оказались у Пети под ногами, уже не собрать. Но потом были и другие заголовки, уже на французском: «Новое имя в тренерском штабе», «Гуменник в самом сердце Парижа». Петр невесело хмыкнул, выпуская тонкую струю дыма в холод ночи. Хотелось подавиться этим ядом, чтоб парализовало, чтоб больше не смог думать. СМИ, как ни странно, не врали. Он действительно уехал, действительно стал успешным тренером во Франции. Его консультации стоили дорого, его график был расписан на месяцы вперед, и чеки, которые он получал, позволяли ему жить здесь, на Монмартре, покупать хорошую еду и дорогую одежду. У него было всё, о чем мечтает фигурист, завершивший карьеру: достаток, признание в профессиональной среде, квартира в самом сердце Парижа. Гуменник усмехнулся, глядя на тлеющий конец сигареты. Ирония судьбы заключалась в том, что он получил всё, кроме того, ради чего жил. Он учил других побеждать, в то время, как сам уже не мог вернуться на мировую арену. Травма поставила не просто точку — она возвела глухую стену. Гуменник мог быть гениальным стратегом, предугадывать лед и своих соперников, но вот только собственное тело больше не было его союзником. Оно было предателем, напоминающим о себе зубодробительной болью по ночам. Но сильнее всего на него давила не потеря карьеры профессионального фигуриста. Была просто и другая боль, куда более ядовитая и издевательская, не дающая спокойно вздохнуть.  Петр прикрыл глаза, в голове сразу возник образ Ильи. Причем не того Малинина, которого он видел в последний раз : строгого, собранного, со своим дурацким костюмом в камнях и фиолетовым тоником  в волосах. А старого Илью, еще совсем юного и не знающего, что можно ранить или даже убить одним своим словом. Их связь — этот бесконечный цикл из едких слов, случайных встреч и желания ударить побольнее, лишь бы не признаться в самом главном. Гуменник знал, что обречен, но не мог с собой ничего поделать. Их любви было не суждено родиться, она еще умерла в зародыше, задохнулась в их гордости, в их вечном соперничестве, в их привычке превращать любое нежное слово в самое страшное оружие. Они с Малининым умели делать друг другу больно так искусно, что это стало их единственным языком общения.  Петя хотел задушить в себе эту ненормальную любовь, но не смог, а Илье, вот, наверное, все-таки удалось. Раз не позвонил за все эти пять лет, не попытался  найти, да даже не не написал «прости. мне жаль, что ты тогда упал». Илья там, на вершине, прыгает свои невероятные четверные, перекраивает историю фигурного катания, а Петр здесь, в добровольной ссылке, смотрит на Монмартр из окна своей двушки. Малинин, наверное, думает, что он «затаился». Глупый. Петр просто не может больше жить без боли, не может прыгать те сумасшедшие прыжки и вытворять невозможные комбинации на льду. Потому что больно, потому что его падение - цена всей жизни. А попытка быть с самим Ильей - это это вечная пытка близостью без права на обладание. Гуменник затушил сигарету о фасад здания. В том месте уже начала образовываться черная дыра, которую, казалось, никто и не замечал кроме него самого. Он закрыл окно, в комнате сразу стало теплее и тише.  Петр снова был один в своей квартире. И февральский ветер завывал за окном так же безнадежно, как и его собственное сердце.