Двойное дно

Лед опаляет кожу жестоким морозом, переставая мягко освежать. Влад чувствует разительный контраст с тем, что было с утра. Сейчас он поднимался с колен уже во второй раз за тренировку, оглядываясь назад, замечая полосу собственного падения на поверхности и стружку льда, прилипшую к коленям. Это уже изрядно раздражает, вызывая усталые вдохи, когда он снова начинает разгон на флип. В этот раз выходит чисто, докручено, почти идеально, с мягким выездом, будто и не четверной вовсе прыгнул, а элементарный двойной. И на губах расцветает легкая улыбка, нивелируя прошлое падение, вновь наполняя силами. Как оказалось, не надолго. Следующий флип с новым падением на выезде окончательно добивает, и Влад заканчивает свою тренировку на пятнадцать минут раньше нужного. Ноги несут в раздевалку, он быстро расшнуровывает коньки, накидывая на плечи куртку и грубо пихая коньки вглубь сумки. Хочется уйти быстрее, пока следующий человек не пришел на индивидуальный прогон перед завтрашней короткой программой. Он спешит в отель, почти бежит, так и не застегнув куртку и не напялив шапку, просто стремиться быстрее в тепло, набирая слегка промерзшими пальцами сообщение первому человеку в закрепленных чатах. Точно самому близкому.

Вы:

Ты в номере?

16:18

Стратег: Да, залетай 16:20 Читая ответ, он выдыхает, просто рад, что Петя всегда ждет, всегда примет. После неудачной тренировки, последнее, чего хочется, так это сидеть одному в номере, провоцируя еще больший приступ самокопания. Завтра прокат короткой, а он валится с флипа через раз, не дело явно. Влад вваливается в номер Пети, коротко постучав в тонкую дверь отельного номера, и ждет с пару секунд, пока Петя распахнет ее, отходя и пропуская его во внутрь. Дикиджи проходит, слегка вздыхает и Гуменник сразу понимает, что не все в порядке, это привычка распознавать настроение друг друга выработалась за десять лет дружбы. Сбрасывая кроссовки у порога, Влад неаккуратным движением вещает куртку на крючок, и с глухим звуком падает плашмя на Петину кровать лицом в подушку, придавливает лежащую рядом книгу, но даже не замечая этого. — Я труп, хорони, — звучит приглушенно тканью и пухом подушки, а Петя лишь вздыхает, усмехаясь тому, как драматичен порой бывает Влад. Он подходит ближе, садясь на кровать рядом, пытаясь вытянуть один из романов Шарлотты Бронте, которые нещадно прогибался под тяжестью тела Влада. Он даже не поднимает головы, не помогает, просто оставаясь в неподвижном состоянии. — Что случилось? — просто и слегка устало спрашивает Петя, примерно понимая в чем именно проблема. В руках крутит томик "Джейн Эйр", пальцами загибая край страницы, не которой остановился до прихода Влада. А тот переворачивается на спину, устремляя взгляд в потолок, просто перебегая им из угла в угол. Под глазами тени от неравномерного освещения, губы сжаты в плотную линию, пока в голове неспешно формируется ответ. Он не из тех, кто жалуется долго, но сегодня реально хреново. — Флип не идет. Я этот прыжок на автопилоте делаю с тринадцати лет, а сейчас раз через раз, и носом лед вспахиваю. Прямо перед прокатом. Гениально. Петя закрывает книгу, откладывает в сторону, и придвигается ближе, потому что знает, что для Влада быть рядом важно. Он его вообще вдоль и поперек знает, за долгие годы выучил все привычки. Поворачивается к Дикиджи, все так же разглядывающему потолок, лицо у Пети спокойное, даже немного скучающее, но в глазах то самое внимание, которое бывает только для Влада. — Не раскисай, переволновался, с кем не бывает. У тебя до этого все хорошо шло, главное завтра собраться и голову отключить. Не накручивай себя, — в конце своего поддерживающего спича, Петя зарывает руку в чужую шевелюру, дергая того за кудряшку. Влад улавливает каламбур, и на губах появляется легкая улыбка. — Дипломат хренов, скажи прямо, что я нытик и паникер, — шире улыбается Дикиджи, понимая, что Петя дело говорит. — Ты нытик, Влад, — послушно повторяет Петя. — Но с тремя ультра-си в короткой. Завтра выйдешь и сделаешь, как и всегда. Влад молчит несколько секунд, а потом уголок его рта дёргается вверх, ловя внутри странное переживание, будто бы и его, а будто и о нем. Раньше такого не было, и навеивает странные мысли в голове. — Ты меня уговариваешь или сам успокаиваешься? Я же вижу, как ты пальцы сжимаешь, — просто кидает Дикиджи, кивком голову указывая на ладони Пети, впившиеся в собственную кожу. А тот смотрит на свою руку, будто разглядывает в первый раз. Действительно, пальцы вцепились в колено сильной хваткой. Он разжимает их, выдыхает, пытаясь успокоиться и вернуться к привычной непоколебимости. — Тоже нервничаю, завтра сильная конкуренция будет, — пожимает плечами Петя, принимая очевидный факт, не нервничать — невозможно. Но он выбирает контролировать себя, не давая переживаниям волю внутри. — Не боишься, что обыграю тебя? — Влад как всегда подтрунивает, садясь рядом, свешивая ноги с кровати. Петя закатывает глаза, но на губах все равно улыбка. — Сначала все элементы собери, — слабо толкает Дикиджи в плечо, а тот просто смеется, забывая о своей неудачной тренировке. С Петей всегда было просто, ненапряжно. Он поддерживал, подкалывал и просто умел молча быть рядом. И Влад был благодарен, отвечал тем же. И сейчас просто закидывает руку на чужое плечо привычным действием, слегка прижимая к себе. Оба чувствуют лёгкий импульс где-то внутри, тепло, которое можно списать на усталость после изнуряющего дня. На то, что завтра важный прокат. На то, что они просто близкие люди. На то, что это просто привычка, а не что-то из ряда вон. Петя отстраняется первым, вставая за пультом от телевизора, пока Влад буднично рассказывает обо всем. О том, как хочет в следующем сезоне накатать под любимую песню, о том, что им надо записать совместное видео для тик тока, о том, что Пете пошли бы косички. За последнее получает подушкой по лбу, и заливисто хохочет, продолжая молотить языком на разные темы. Разговор иссякает спустя некоторое время, но им и молчать комфортно, а тишина, разбавляется фоновым гулом телевизора с трансляцией прокатов спортивных пар. Влад лениво следит за происходящим на экране, и за Петей тоже. А тот берет книгу обратно, устраивается на полу с подушкой, просто потому что так удобнее, ведь Дикиджи раскинулся на всю ширину кровати, а теснить его не хочется. Влад отрывает взгляд от экрана, смотрит на Петю, на то, как тот глаза его бегают по строчкам, а тонкая прядь волос спадает на лицо, и длинные пальцы слегка гладят шершавую бумагу, и внутри у Влада что-то едва заметно вибрирует, он списывает это на усталость. На улице уже вечерело, и темнело рано, но в номере было светло, в тусклом свете настенного бра, все предметы казались восковыми, приглушенно теплыми. Влад лежит на Петиной кровати, уставившись в потолок, потеряв интерес к прокатам пар. Он пытается настроить себя на завтрашний прокат, выборочно подчистить мысли, убирая все ненужные переживания вглубь, как учил его Петя. Но внезапно в груди что-то меняется. Это не его чувство, он понимает сразу, потому что внутри инородно стучит будто бы чужое сердце, второе, помимо его собственного. Сначала спокойствие, умиротворение вкупе с легким интересом. Спустя секунды он чувствует оцепенение, а потом и страх. Липкий, тревожный, незнакомый — как будто кто-то другой задышал его лёгкими, вселил свои чувства. Влад замирает, прислушиваясь к ощущениям. Он не дурак, он слышал про родственные души и прочую лабуду, но всегда считал это сказками для романтиков, просто интересными байками для инфантильных людей. А сейчас внутри шевелится чужое робкое опасение, с непринятием, с отторжением. И поверх что-то другое, больное, тягуче-сладкое предвкушение. Трепет, от которого немеют пальцы. К кому? Именно этот вопрос повисает в голове, но ответ приходит моментально. Мысль одна, и она бьёт наотмашь, а перед глазами встает высокий силуэт. Влад медленно поворачивает голову. Это Петя так чувствует, это он. Это Петя так боится. Он уже понял, знает. А тот все еще сидит на полу, в руках зажата книга, но костяшки белеют от силы захвата. А страница не переворачивается уже минут пять, забытая в тот миг, как только внутри Пети появились чужие эмоции. Его взгляд проходит сквозь текст, не в состоянии разобрать и слова, и потом, будто через неимоверное усилие, поднимается на Влада. Они смотрят друг на друга несколько секунд, а осознании того, что произошло. И впервые у Пети взгляд беспокойный, почти на грани паники, а у Влада наоборот, с быстрым и уже тихим принятием. Никто не говорит, замерев в нерешительности, будто бы если сохранить молчание, то все окажется неправдой, сном на яву. Внутри у Дикиджи океан из страха, тупого предвкушения и чего-то еще, что не поддается разбор. Это Петя, его эмоции всегда были неоднозначными, и он боится того, что сейчас происходит, ведь это явно выходит за привычные рамки. Влад чувствует и свой собственный страх острый, как лезвие конька. Но это не страх того, что уже произошло, а опасение будущего, того, что отношения испортятся. Страх потерять. Но он не подаёт вида, вместо этого он приподнимается на локте и говорит тихо, с той самой ленивой усмешкой. — У тебя книга скучная или я что-то пропустил? Петя молчит, не поднимая глаз больше, уставившись в пол. Его пальцы продолжают белеть на обложке. Внутри у Влада ощущается чужое нежелание обсуждать. — Влад, — голос Пети ровный, слишком ровный. — Что ты чувствуешь? — Страх. Не мой, — Влад отвечает прямо, не видя смысла утаивать то, что теперь известно обоим. Он смотрит Пете в глаза и чувствует, как в груди бьётся два сердца. Свое и чужое. Петя медленно кладёт книгу на пол, не делая закладок, позволяя страницам произвольно перемешаться, потеряв момент, где он остановился. Рука его тянется к собственному лицу, проходясь по нему, в попытке спрятаться от того, что произошло. И он роняет одно единственное слово. — Пиздец, — совсем не похоже на него, настолько, что Влад отмирает, и смеется, ловя непонимающий взгляд. Но вроде становится легче. Не ему, Пете, теперь ведь Дикиджи может почувствовать точно. Влад видит, как пальцы Пети разжимаются, мелко дрожа. Не сильно, едва заметно, но он все равно замечает. Теперь он кажется вообще видит насквозь, полностью пропуская через себя чужие эмоции. — Согласен, но завтра мы поговорим, — просто кидает Влад, вновь падая спиной на подушки. Под ребрами буря инородных чувств утихает, не слишком, просто Петя хорошо себя контролирует. — После короткой, — поправляет тот. И внутри Влада отзывается его облегчение, от того, что разговор откладывается. Дикиджи вновь устремляет глаза на экран и почему-то улыбается в темноту. Потому что теперь он точно знает, что Петя почувствует. И не прогадал, внутри появляется отголосок ответной улыбки, хоть и со страхом будущего в перемешку. А Гуменник вновь берет в руки книгу, желая отвлечься и игнорировать импульсы настроения Влада в районе солнечного сплетения. Бумага пестрит текстом, и он пытается найти место, где остановился. Находит, и хмурит брови. «Зачем мне было ему отказывать, когда мы оба были счастливее рядом, чем в отдалении друг от друга» Он замер, проходясь глазами по строчкам еще несколько раз, а потом захлопывает книгу с громким звуком, понимая, что слова попали прямо туда, где в данный момент бились два сердца. И страх понемногу отступал.

*****

Выход на лед последним всегда ощущается более торжественно, ответственнее, чем если бы он был где-то в серединке, как тот же самый Влад, который уже прилип к бортику. Хотя Петя настоятельно просил не смотреть, учитывая новые обстоятельства. Он скользит к центру, привычно касаясь коньком льда, чувствуя как ноги слушаются, гул трибун превращается в единый низкий фон, когда он абстрагируется, запирая свои переживания глубоко внутри. Он не смотрит на судей, просто ищет взгляд Влада. И находит, тот глядит жадно, пытается улыбнуться, но выходит криво. Короткая программа это всегда про контроль, про то, чего в Пете было хоть отбавляй, ведь собраться он всегда умел. Умел достойно выстоять эти несколько минут, где каждый взмах руки выверен до миллиметра. Петя любит это, любит чувство, когда тело становится инструментом, а музыка, продолжением его самого, частью личности, основой программы. Трибуны утихли, стоило зазвучать первым аккордам мелодии, заставляя Петю сорваться с места. Он заезжает в каскад из четверного флипа и тройного тулупа, он делал его сотни раз на тренировках, даже с закрытыми глазами может повторить идеально. Но сегодня с первых секунд внутри чужое беспокойство, не типичное для него. Кто-то там, за бортиком, слишком сильно сжимает пальцы, задерживая дыхание тогда, когда лезвие Пети отрывается от гладкой поверхности льда. Он чувствует это, как неприятную вибрацию под ребрами — Влад. Влад нервничает, ужасно сильно, почти разрушительно. Петя мысленно пытается загнать чужое волнение туда же, где было и свое, но получилось плохо. А Дикиджи продолжал сжиматься изнутри от предвкушения, вкупе с беспокойством, понимая, что Петиных эмоций нет внутри. Привычное ничего, которое он надевает на себя во время проката. Тулуп выходит чисто. Мягкое приземление, выезд, идеально, докручено, с быстрой круткой и хорошей высотой. Влад ощущает небольшое удовлетворение внутри, не свое. Музыка ведёт Петю в дорожку шагов, с хореографическими элементами. Здесь важно не сбить дыхание, работать корпусом, получить хорошую надбавку за компоненты. Петя чувствует, как лед слушается, как коньки рисуют дуги, будто сами собой подстраивая нужный наклон ребер лезвия. Он почти не думает, ведь тело помнит все. А внутри продолжает пульсировать чужая тревога, Влад где-то там сжимает кулаки, и эта энергия передаётся Пете, странным образом добавляя остроты и резкости действиям. Он заходит на вращение, красивый заклон, с рукой у лица, потом либела. Скорость хорошая, центровка чёткая, все как и на тренировках. Трибуны одобрительно гудят, но Петя не слышит их по-настоящему, лишь приглушенно, где-то на подкорке. Он улавливает только своё тяжелое дыхание и музыку, льющуюся на него потоком. И ещё этот фоновый стук чужого сердца, слишком быстрого, слишком громкого. Потом второй прыжок, четверной лутц, сложнейший элемент, очень дорогой по баллам. Петя набирает скорость по дуге, чувствует, как напрягаются ноги. Разгон ощущается ветром по коже. В воздухе всё идёт как обычно, четыре оборота, группировка, привычная высота. Но в момент приземления что-то идёт не так. Лезвие конька встречает лёд под чуть другим углом, цепляясь зубцом и заставляя потерять равновесие, споткнувшись. Петя понимает это за долю секунды до падения и успевает сгруппироваться, выставить руку, почувствовав холод льда на коже, но удар всё равно получается жёстким, проезжая боком, с разворота, левое колено принимает вес, и тупо вибрирует болью. Мороз поверхности чувствуется через тонкую ткань костюма, а трибуны ахают единым организмом. Но Петя не лежит, встаёт сразу, отработанным движением, на автомате, даже не думая, продолжая бороться. Внутри нет своей паники и злости, просто немного расстройства о том, что потеря по баллам большая будет. И в этот момент внутри него обрушивается волна, заставляя сжаться изнутри. Это не его эмоция, это уж точно. Петя знает свои, выработал их за много лет, он собран, мысленно дорисовывает остаток программы, просчитывает, как наверстать потери в компонентах. Но то, что приходит извне — огромная, глухая паника, сбивающая поток мыслей. Чья-то чужая, липкая, как смола, заливающая грудную клетку, сжимающая горло. Влад там, за бортиком, сейчас нервничает так, что Пете самому становится не по себе. Он чувствует это так отчётливо, будто они связаны невидимой нитью, хотя по сути так и было. Беспокойство, которое он ощущал весь прокат, теперь превратилось в настоящую бурю. Влад переживает за него мучительно, закусывая губы и впиваясь короткими ногтями в свои же ладони. И этот страх настолько сильный, что Петя на секунду теряет концентрацию. Остаток программы проходит стабильно, привычно, и Гуменник катает на автомате, после падения теряя единение с музыкой, будто чувство слияния разбилось о лед. Финальная поза встречает аплодисментами трибун, а на табле, спустя минуту, появляются баллы, значительно меньше, чем обычно. Но не критично, шанс есть. Дайнеко что-то говорит, слегка обеспокоено спрашивая о падении, а Петя оправдывает неудачей, простыми обстоятельствами, волнением. Чужим. Вероника Анатольевна кивает, подавая чехлы и кофту с логотипами спонсоров. Выдерживая все нужные процедуры, заканчивая с блиц-интервью, он замечает Влада, стоявшего в отдалении. Он смотрел так, что нельзя было отвезти взгляда, и не подойти тоже. Поэтому ноги сами несли к нему. — Я тебя прибью, — мягкий тон контрастирует со смыслом слов, сказанных Петей. И Влад понимает, в чем дело, и почему Гуменник такой. Ну да, явно с волнением перестарался, не привык к тому, что Петя теперь его насквозь видит. Дикиджи кивает, будто бы соглашаясь со своей участью, но Петя подходит ближе, и просто притягивает в объятия, ощущая как под ребрами разливается двойная доза тепла, своя и чужая. Одна рука ложится Владу на поясницу, вторая на затылок, прижимая к себе, и чувствуя, как его обхватывают в ответ. — Ты что, каждый раз так за меня трясешься? — звучит тихо, только для них двоих. — Конечно, компенсирую то, что ты вообще не переживаешь. — Я тебе запрещу смотреть мои программы, — пытается серьезно сказать Петя, но выходит со смешком. Влад поднимает голову, встречаясь с ним глазами и улыбаясь по-особому, так только для одного человека, искренне, зная, что он оценит и поймет. Собственное сердце делает кульбит, когда Петя смотрит в ответ, и уголки губ его подлетают. И уже не важно, что лутц не получился. Получилось что-то более важное, долговечное и крепкое. Начинающее выходить за привычные рамки.

*****

В номере горел только торшер у кровати, заливая комнату теплым светом. За окном давно стемнело, но никому не хотелось задергивать шторы, пусть городская подсветка льётся бледно-жёлтым светом на потолок. Они вернулись в отель совсем недавно, и Влад просто пошел за ним, как и всегда, в его номер. Просто потому что внутри оба не желали разделяться, отдаляться друг от друга. Петя сидел на краю кровати, перебирал пальцами край простыни, слегка шершавый у шва. Движения были механическими, бесцельными, он сам не замечал, что делает это уже минут пять. Внутри всё гудело, но не от усталости, а от того, что рядом, в двух метрах от него, в кресле сидел Влад, и Петя чувствовал его каждую секунду, каждой клеткой тела. Не так, как раньше, смутными импульсами, которые можно было списать на дружбу, усталость или еще что-то. Теперь он ощущал все. Влад устроился в кресле напротив, развалившись, и делал вид, что листает что-то в телефоне. Но экран давно погас и он просто водил пальцем по тёмному стеклу, потому что не знал, куда деть руки, не знал, как начать сложный разговор. А поговорить нужно было. И Петя чувствовал это тоже, чужую растерянность, перемешанную с теплом. Влад не понимал, что делать с новым знанием. Они оба не понимали. Тишина затягивалась. Не тяжёлая, нет. Такая, знакомая, они ведь умели молчать вместе годами, и оба ценили это. Но сейчас в этой тишине плавал ещё один слой, двойное дно, заставляющее задуматься о том, насколько изменился формат их отношений. А новизна пугала. — Влад, — Петя наконец прервал тишину, позвав другого. — М? Влад отложил телефон, цепляясь взглядом за силуэт Гуменника, подсвеченный мягким светом. И в голове, просто как факт, появилось понимание чужой красоты, заставляющей затаить дыхание. И Влад знал, что Петя чувствует это. Он хотел, что бы Петя чувствовал. — Ты чувствуешь сейчас что-нибудь? Он усмехнулся уголком рта. Привычная маска, за которой Петя теперь видел все, каждую частичку его сознания, каждую грань его чувства. Влад не хотел показывать, как ему странно, необычно в новом ощущении. Как он боится ошибиться, сделать не то, сказать не так. — Твою неловкость. И ещё ты… злишься на себя за то, что не можешь это контролировать. Петя вздрогнул, на мгновение прикрывая глаза. Потому что это была правда, он действительно злился на себя. За то, что не мог оставаться с холодным рассудком, когда карие глаза смотрели на него с тихим обожанием, восторгом. И он чувствовал тоже самое. — А ещё? — уточнил Гуменник тихо, проверяя свою гипотезу. Дикиджи прищурился. Его взгляд скользнул по лицу напротив, медленно, будто пытался вглядеться в самое нутро, заглянуть туда, куда Петя боялся заглядывать и сам. — Ты хочешь, чтобы я был рядом. Они смотрели друг на друга, и в какой-то момент Петя перестал различать, где заканчивается его собственное желание близости, в перемешку со страхом нового и где начинается пытливый азарт Влада. Внутри билось два сердца, своё и чужое, но они стучали в одном ритме, словно всегда так было. А может и было, только сейчас особая связь обнажила это. — А ты чего хочешь? — спросил Петя, его голос сел, стал ниже. Проводя рукой по лицу, Влад пытался стереть наваждение. Петя почувствовал, как внутри у Дикиджи что-то перевернулось. Тепло, которое раньше было просто дружеским, вдруг стало другим, острым, тянущим, почти болезненным. — Я хочу, чтобы ты перестал думать, — ответил Влад, и в его тоне чувствовалась какая-то нежная усмешка. — Ты всегда слишком много думаешь, Петя. Это бесит. И Гуменник прислушался, перестав пытаться анализировать, сдерживать себя и то, что было больше них, сильнее. Новая привязанность, подстрекающая к действию. И Петя повиновался. Он поднялся, быстро пересекая расстояние до кресла. Влад не отодвинулся, когда чужие колени коснулись его собственных, только голову поднял, глядя снизу вверх, и растягивая улыбку, подбадривающую, слегка дразнящую. В его глазах плясали блики от уличных фонарей. И внутри у Пети вдруг взметнулось чужое предвкушение, такое яркое, что у самого закружилась голова. Влад ждал, мучительно сдерживая себя, понимая, что Гуменник чувствует все.. Он не знал, чего именно, но ждал, и от этого его сердце колотилось где-то в горле, сдавливая вдохи и ускоряя выдохи. — Я сейчас сделаю что-то глупое. Ты прости, — ели слышно прохрипел Петя, склоняясь над чужим лицом. Поцелуй вышел неловким, пробным для обоих. Петя немного промахнулся, слишком резко уменьшая последние сантиметры расстояния, слишком неуверенно, ткнулся в щеку, почувствовав губами мягкую кожу. Внутри у Влада в тот же миг вспыхнуло, смешиваясь в коктейль из удивления, нетерпимости, и всепоглощающей нежности, от неловкой попытки Пети. Он поправился, но вновь слишком торопливо, и их носы столкнулись. Влад тихо охнул от неожиданности, а на губах появлялась легкая улыбка, от странной комичности ситуации. Петя замер на секунду, готовый отстраниться. Но Дикиджи вдруг поймал его за футболку, притягивая ближе, а пальцы вцепились в ткань крепко, требовательно. И внутри у Пети разлилось чужое, почти отчаянное нежелание отпускать, и оно вторило его собственным. — Ты идиот. Целоваться не умеешь вообще, — шептал Влад в самые губы, касаясь совсем невесомо, отпуская обоих в негу ожидания. — Знаю, я предупреждал, — тянет Петя усмешку одним уголком рта, вглядываясь в крапинки радужки чужих глаз. — Зато я умею. Влад чуть наклонил голову, меняя угол, и прижался к губам своими. Второй поцелуй получился мягче, медленнее, без излишней резкости. Без ударов носами, просто прикасаясь губами к Петиным так, будто пробовал что-то новое на вкус, на ощущение, на эмоцию. Петя выдохнул ему в рот, жарко и тягуче-сладко, а внутри у Влада взорвалось чужое, почти испуганное счастье, с принятием. Петя боялся этого, того, что будет противно, что всё сломается. А оказалось не противно, совсем нет, скорее наоборот так, что внутри все переворачивалось от того, как правильно это ощущалось. Петя положил ладонь на затылок Влада, мягко впутывая в кудри, почувствовал под ними чужой пульс. И одновременно свой собственный, который бился где-то в груди в унисон. Он закрыл глаза и просто ощутил, позволил себе. Влад для него сейчас был как открытая дверь. Тепло, тревога, нежность, смущение, всё перемешано, всё настоящее, а рядом с этим, собственная буря, страх, надежда, жадность, ненасытность чужими касаниями. Петя всё ещё держал Дикиджи за плечи, пальцы вцепились в кофту, чувствовалось хватка и на коже. На скулах горел румянец, не от смущения даже, а от того, что внутри всё кипело, пело и просто бурлило чувствами, одними на двоих. Мягко поднимаясь на ноги, Влад ведет Петю в сторону кровати, и просто усаживает рядом с собой, привычно обнимая, разрешая себе прижаться к его боку, шумно выдыхая в шею, пока ладонь Пети приятным грузом гладила спину. Хотелось растворится в ощущениях. — Глупость? — улыбаясь, уточнил Дикиджи шепотом. — Самая большая в жизни. Подняв глаза на Петю, он сталкивается с нежной улыбкой и взглядом, от которого внутри болезненно стягивает, где-то в районе солнечного сплетения. И он вновь прижимается губами, к его скуле, оставляя невесомый след. — Тогда продолжай глупить, — сказал Влад, чувствуя, как Петя вновь впутывается рукой в его волосы, поворачивая голову на себя и вновь целуя, уже смелее, прикрывая глаза. Внутри у Влада разлилось такое тёплое, такое огромное спокойствие, что он сам едва не выдохнул с облегчением. Свое и чужое больше не разделялось. Оно просто было, существуя одно на двоих. И это казалось правильным началом чего-то большего.