Mon Insensible

────────────❈────────────

      В большой опочивальне царил тот особый полумрак, который создают тяжёлые шторы — днём их задергивали, чтобы уберечь умирающего от яркого света, но свечи зажигают всё равно, и теперь их жёлтые языки дрожат в медных канделябрах, отбрасывая на стены чудовищные тени.       Король Мори, чей альфа-запах доминирования и хитрости когда-то сводил с ума целые армии и покорял королевства, теперь лежал, как вытертый ковер, под тяжестью шелков и предсмертного пота. Он смешивался с ладаном из кадильницы, терпкими отварами на столике у изголовья, воском от свечей и — под всем этим — тяжёлым, сладковатым духом умирающей плоти. Болезнь забралась глубоко, и даже самые искусные снадобья лекаря уже не могли ничего изменить.       Король лежал на высокой постели под балдахином из тёмного бархата, расшитого золотыми лилиями — геральдическим знаком их дома. Его лицо осунулось, приобрело восковую бледность, но глаза ещё открывались. В них теплилось сознание. И воля.       В первой зоне стояло шестеро человек.       Наследник, принц Чуя, пятнадцати лет от роду, замер на коленях у изголовья, выпрямив спину так, как учили с детства — королевская выправка не оставляет человека даже перед лицом смерти. Губы казались почти синими, только тонкая полоска золотого шитья на дублете давала его лицу хоть какое-то подобие жизни. Пальцы наследника лежали поверх руки короля, тонкие, но сжимавшиеся с силой отчаяния.       Чуя чувствовал, как пульс отца замедляется с каждым часом.       Рядом, чуть позади, стояла принцесса Коё. Она держалась ровно, как и подобает старшей дочери короля, но её руки, сложенные перед собой, заметно дрожали — она не могла подавить, сколько ни пыталась. Горло сжималось от комка, который она проглатывала снова и снова.       Канцлер герцог де Вальмонт уже дважды за последний час наклонялся к уху короля, уточняя последние распоряжения относительно регентского совета. Завещание было подписано ещё позавчера, скреплено сургучом и спрятано в дубовый ларец. Оставалось только ждать.       Жрец бормотал положенные молитвы в углу. Лекарь перебирал склянки, делая вид, что занят делом, но его взгляд то и дело скользил к ложу.       Камердинер, Рюро Хироцу, стоял у двери. Казалось, он часть этой комнаты, такой же неизменный предмет обстановки, как дубовая резная кровать или тяжёлые подсвечники. — Уйдите, — голос короля прозвучал неожиданно громко, хотя на самом деле это был лишь хриплый шёпот. — Все... уйдите.       Мори приподнял голову от подушек — движение, стоившее ему последних сил. Его взгляд, мутный от боли и лекарств, обвёл комнату и остановился на канцлере, потом на жреце, потом на лекарe. — Я хочу проститься с детьми. Оставьте нас.       Это было не просьбой. Даже на смертном одре король оставался королём. Его слово всё ещё открывало двери, заставляло подчиняться.       Мори сделал слабое движение рукой в сторону двери. Он не отдал приказа — просто повернул кисть, едва заметно. Хироцу понял.       Герцог де Вальмонт поклонился низко и почтительно, и бесшумно направился к выходу. Жрец перекрестился, пробормотал что-то и последовал за канцлером. Лекарь задержался на мгновение, глядя на короля с тем особенным выражением, с которым врачи смотрят на тех, кого уже не могут спасти — смесь вины и облегчения. Потом и он отступил.       Камердинер не поклонился, просто кивнул, коротко, и жестом указал лекарю и жрецу на соседнюю комнату, отделённую от опочивальни тяжёлой портьерой. Хироцу, пропустив их вперёд, задержался на пороге. Его взгляд встретился со взглядом Коё — на одно мгновение, не дольше, чем нужно, чтобы понять. Он шагнул за портьеру и встал у двери снаружи, закрыв её за собой.       Теперь в опочивальне остались только трое. — Чуя, — Мори повернул голову к сыну. Движение было медленным, болезненным, но глаза короля вдруг обрели ясность — ту самую, последнюю ясность, которую называют «зарей смерти». — Подойди ближе.       Чуя, и так уже стоявший на коленях у самого ложа, подался вперёд. Он чувствовал, как дрожат его собственные руки, и ненавидел себя за эту дрожь.       Наследник престола не должен дрожать. Альфа не должен дрожать.       Он не альфа.       Боль в груди, которая поселилась несколько лет назад, когда он впервые понял, что это значит…       Чуя сосредоточился на лице отца. — Ты должен быть, — голос Мори прерывался, каждое слово давалось с трудом. — Сильнее, чем я.       Он поднял руку — ту самую, что лежала поверх одеяла, исхудавшую, с потемневшими ногтями, но всё ещё сильную — и накрыл ею пальцы Чуи. Там, где их руки соприкоснулись, Мори ощутил холодок металла.       Кольцо.       Мори коснулся кольца кончиками пальцев. Массивный перстень из тёмного серебра с мутным камнем — что алхимики называли «спящим янтарём». Артефакт. Слабый, почти незаметный, но достаточный для того, чтобы скрыть то, что нельзя показывать.       Взгляд Мори скользнул от сына к дочери. — Коё... — Я здесь, отец, — её голос дрогнул, но она выдержала. Подошла ближе, встала рядом с братом, положила руку ему на плечо — жест, который мог показаться утешением старшей сестры. — Береги его.       Не королевство. Не трон. Потому что трон без Чуи ничего не стоил, а королевство без законного наследника превратилось бы в кровавую междоусобицу.       Она не плакала — не здесь, не при отце. Он любил ее улыбку. Пусть смотрит и запомнит ее такой.       Мори закрыл глаза. Его рука, лежавшая поверх руки Чуи, вдруг обмякла. Дыхание стало реже.       Это было тихо.       Чуя не понял этого сразу. Он стоял на коленях, сжимая руку отца, и ждал, когда та снова сожмётся в ответ. Ждал секунду. Другую. Третью.       Смерть короля редко бывает тихой — обычно она обрастает слухами и интригами ещё до того, как тело остынет. — Отец? – Коё сжала плечо брата.       Тишина. — Отец…       Ничего. Глаза закрыты, черты лица разгладились, и впервые за последние месяцы на нём не было страдания.       Чуя опустил голову на край постели. Его плечи вздрогнули один раз — коротко, судорожно, — но звука не вырвалось. Он просто сидел так, стиснув зубы.       Мир рухнул. Не фигурально — он действительно рухнул, рассыпался на куски, и от всех этих кусков у Чуи не было ничего, кроме этого холода в руке и тяжести в груди. Трон, который он должен был занять. Секрет, который должен был хранить. Жизнь, которая отныне принадлежала не ему, а короне, народу, сотням людей, что ждали за дверью.       Чуя не слышал, как за портьерой зашевелились слуги. Не слышал приглушённых голосов, не заметил, как Коё отошла к двери и что-то быстро сказала камердинеру, не разжимая губ. Он слышал только собственное дыхание. Тяжёлое, рваное, которое никак не мог успокоить.       Коё схватила его за плечи и подняла на ноги. Он был ниже неё, казался ребёнком — испуганным, потерянным, совершенно не похожим на того, кому завтра предстояло войти в большой зал и принять присягу.       Она почти вытащила его из опочивальни, когда Хироцу уже открывал дверь, впуская лекаря и двух молчаливых пажей в тёмных платьях.       Коё загородила Чую собой — широкий жест был защитой. В первые минуты после никто не должен видеть наследника растерянным. Она вывела его в коридор, где уже толпились придворные, шепчущиеся с любопытством и страхом в глазах. — Его величество почил, — сказала Коё ровно, не повышая голоса. — Мой брат желает уединиться.       Она не спрашивала, хочет ли он, просто взяла под руку и повела прочь, чувствуя, как он дрожит не переставая.       Они прошли через анфиладу комнат, мимо застывших в поклонах слуг, мимо факелов на стенах, мимо собственных отражений в тёмных зеркалах.       Щёлкнул тяжёлый засов. Чуя позволил себе то, чего не мог сделать в опочивальне отца: он прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаза и выдохнул.       Снаружи, в коридорах замка, уже начиналась суета — та самая, которая превращает смерть в переход власти, а траур — в церемонию. Слуги разбегались с приказами.       Притворяться.       Притворяться альфой.       Притворяться тем, кем он не был, потому что правда стоила ему головы.       Чуя был слишком взрослым, слишком жёстким для пятнадцати лет.       Он был омегой.       Но завтра он станет королём.

***

      Смерть не объявляют сразу. Сначала тело должно стать символом, а не плотью. Сначала — омовение, облачение, обряд. Только потом — слово.       Омовение короля — это не мытьё. Это церемония. Воду меняют трижды. В последнюю, добавляют мирру и лаванду — не столько для чистоты, сколько для запаха. — Ne perdas cum impiis, Deus, animam regis...

***

      Чуя сидел в кресле у камина.       Он сидел так уже четверть часа, с тех пор как Коё втащила его сюда, заперла дверь. — Почему здесь? — голос прозвучал глухо, словно издалека. — Потому что в твои покои сейчас войдут, — Коё говорила, не оборачиваясь. Она стояла у стола, где раскладывала какие-то бумаги — не глядя, машинально, скорее чтобы занять руки. — Будут готовить комнату к твоему возвращению. Ты не можешь быть там. И потом. Здесь… никто не войдёт без спроса.       Коё подошла к двери, приоткрыла её ровно настолько, чтобы просунуть голову, и коротко бросила в темноту коридора: — Тёплой воды. И вина. Быстро.       Она не повысила голоса — принцесса не кричит на слуг.       Паж вернулся с подносом — глиняный кувшин с подогретым вином, две кружки, кувшин с водой. Коё кивнула, мальчик поставил всё на низкий столик у камина и выскользнул так же тихо, как вошёл. — Пей, — Коё налила вина в кружку и протянула брату.       Чуя посмотрел на кружку, потом на неё, глаза слишком тёмные, слишком пустые. Он не сделал движения, чтобы взять. — Чуя. — Я не хочу.       Она взяла его руку, разжала пальцы (они были ледяными — она почувствовала это даже через ткань перчатки) и вложила кружку. Вино плеснулось на край, капля упала на бархат, но ни один из них не обратил на это внимания. — Пей, — повторила она.       Чуя поднёс кружку к губам, сделал глоток. Вино было тёплым, пряным — с корицей и гвоздикой. Коё всегда добавляла, когда хотела успокоиться. Он сделал ещё глоток. Потом ещё.       Коё заставила его выпить почти половину, прежде чем забрала кубок и поставила обратно. — Ещё, — сказала она, наливая второй. — Не надо, — голос Чуи прозвучал глухо, как из бочки. — Надо. Ты дрожишь.       Он и правда дрожал. Мелкая, неконтролируемая дрожь шла откуда-то из глубины, из костей, и ни вино, ни тепло камина не могли её остановить. Чуя обхватил себя руками — жест, который Коё никогда не видела у брата, потому что он был жестом слабости, а Чуя с детства учился это не показывать.       Здесь можно было.       Руки перестали дрожать.       Коё села напротив, в кресло, которое стояло так близко. — Коё, — сказал он после долгого молчания. — Я не... — Справишься. — Я не хочу... — А кто хочет? — Я не готов, — он сказал это. Это было так очевидно, так глупо, так по-детски, что он сам поморщился, услышав свои слова. — Никто не готов.       Чуя увидел её глаза — красные, с припухшими веками. Сестра всё-таки плакала. Должно быть, пока он сидел, уставившись в камин, пока она отдавала распоряжения, пока держала лицо перед слугами — в какие-то из этих минут она позволила себе. Недолго. Без звука. — Сколько у нас времени? — спросил он. — До объявления? — Коё подошла к окну, отодвинула край тяжёлой шторы. Во дворе уже собирались люди — слуги, гонцы, несколько придворных, которые услышали звон колоколов и поняли. — Час. Может, два. Тело омывают, потом жрец, потом канцлер выйдет. — Канцлер? — Чуя нахмурился. — Не я? — Ты — после. Сначала объявление.

***

      В Большом зале царил полумрак. Тяжёлые чёрные драпировки закрывали стены, гобелены с охотничьими сценами сняли — их сменили полотнища чёрного бархата с серебряными лилиями.       Знали все. Слух о смерти короля уже разошёлся по замку — такие вещи не утаить, когда слуги снуют туда-сюда, когда “утренние” выходят из королевской опочивальни с красными глазами, когда колокола, которые должны были звонить к вечерне, вдруг зазвонили в неурочный час. Но официального объявления ещё не было, и это создавало странное, тягучее напряжение.       Канцлер, стоял на возвышении перед троном. В руках он держал свиток — формальное объявление, составленное час назад и скреплённое печатью совета.       Он ждал.       Все ждали.       Когда дверь в дальнем конце зала открылась, шепотки стихли сами собой.       Коё вошла первой. Она сменила платье на тёмно-серое, почти чёрное, с высоким воротником и длинными рукавами, под которыми не было видно рук. И в этом строгом, почти монашеском убранстве она выглядела старше своих двадцати.       За ней — Чуя. Камзол был забрызган вином и водой — Коё настояла, чтобы он сменил его на траурный, тёмно-фиолетовый, с серебряным шитьём. Чуя то и дело касался кольца большим пальцем — жест, который уже вошёл в привычку.       Спина прямая, плечи расправлены, взгляд — перед собой. Никто не знал, как сильно сжаты его челюсти. Как часто он считает шаги, чтобы не сбиться с ритма. Как внутри него всё кричит от страха и боли, но он не позволяет этому звуку вырваться наружу.       Герцог поднял руку. Шум стих.       Коё почувствовала, как Чуя чуть качнулся вперёд — почти незаметно, но она стояла достаточно близко, чтобы успеть схватить его за локоть, прежде чем кто-то заметил. Она сжала его руку — сильно, предупреждающе — и так же быстро отпустила. Держись.       Чуя выпрямился. — ...и да примет Господь его душу в Царствии Небесном. Аминь. — Аминь, — прошелестел зал. Все склонили голову. — Согласно воле покойного короля и законам наследования, — канцлер развернул свиток, — трон переходит к его законному наследнику, принцу Чуе Накахаре, отныне именуемому королём Чуей Первым, да хранит его Бог.       Зал молчал. — Ввиду несовершеннолетия его величества, — продолжил Вальмонт, — регентом назначается принцесса Коё Озаки, дочь покойного короля. Она будет править до достижения королём шестнадцати лет.       Вот теперь зал ожил.       Шёпот прокатился по рядам, как ветер по листве. Женщина-регент. Альфа — да, но женщина. И при живом короле-альфе?       Впрочем, никто не осмелился возразить вслух.       Коё сделала шаг вперёд, приняла на себя взгляды. — Завтра мы принесём присягу его величеству. А сегодня — помолимся за упокой души нашего повелителя.       Она повернулась к Чуе, и тот, почувствовав её взгляд, сделал то, чему его учили — кивнул, принимая слова регента, и медленно, с достоинством, которого от него требовал момент.       Он встал у трона, деревянного, резного, с подлокотниками в виде львиных голов, на котором его отец сидел двадцать три года. Чуя не сел. Трон пустовал, и это было правильно — никто не занимает трон в день смерти короля.       В толпе кто-то опустился на одно колено. Потом другой. Потом ещё. Чуя смотрел на склонённые головы и чувствовал, как кольцо на его пальце пульсирует слабым, едва уловимым теплом. Ты должен быть сильным, сказал отец.       Чуя сжал подлокотник. Сильнее, чем я.       И поднял подбородок выше.       Он попробует.

────────────❈────────────