Нам нельзя уйти

— Руби сказала, что будет кем-то вроде маленького падшего ангела у меня на плече, — сказал Сэм, глядя на свои руки. — Чёрт! — фыркнул Дин, запихивая пирог в рот. — Да она чокнутая. Типа, у неё яйца, конечно, большие, но не настолько. Ну, можно и так сказать. Дин тряхнул головой, будто на этом всё, но я уже видела, насколько были напряжены у него плечи, когда он это произнёс. Он тоже переживал; теперь я это видела. Руби всё ещё не сказала нам, почему она вообще всё это делает, эта часть оставалась неподвижной, как гвоздь, вбитый в доску, а всё остальное вокруг неё продолжало смещаться, не желая укладываться во что-то, за что я могла бы ухватиться. Ну...я могла бы хотя бы попытаться собрать всё в одно… Кейси сказала, что демоны ищут лидера, что Сэм должен был стать им, что они все… ждут. Тогда что делает Руби? Помогает ему? Или лепит его во что-то, чего пока не существует, но станет реальным в ту секунду, когда она решит, что так надо? Она всё повторяет, что может помочь мне, вытащить из сделки, и я хочу назвать это тем, чем оно, скорее всего, и является: ложью, у которой зубы спрятаны где-то совсем рядом, чуть вне поля зрения… …Потому что все остальные твердят, что ничего нельзя сделать, что это окончательно, что всё уже решено, и я не знаю, какая версия хуже: что она врёт, или что нет. Потому что если она врёт, значит я достаточно глупа, чтобы хотя бы на секунду этого захотеть. А если нет, значит Ад оставляет двери приоткрытыми только тогда, когда хочет что-то получить взамен. От этого у меня внутри что-то сжимается, и я не понимаю, почему именно это бьёт сильнее всего остального. Руби ещё сказала, что идёт война. Что будут сопутствующие потери, неизбежные жертвы. И сказала это так, как ни в чем не бывало. Я пытаюсь следовать логике, потому что логика должна быть, она всегда есть, так выживают… но чем дальше я иду, тем сильнее она рассыпается. Я сильнее вдавливаю большой палец в ладонь, даже не замечая, заземляя себя во что-то физическое. Война значит потери. Потери значит люди. Люди значит… кто-то, кто ждёт, что они вернутся домой. Это имена, которые я никогда не задерживалась достаточно долго, чтобы выучить. Лица, которые я не позволяю себе запоминать, потому что помнить, значит остановиться, а остановиться, значит спросить, какие потери считаются, а какие нет. И что, мы просто позволим умереть ещё большему числу людей? Потому что так надо? Потому что это больше нас? Так это работает? Может быть, поэтому это кажется таким знакомым. Не потому что я согласна с Руби, а потому что я понимаю форму того, что она говорит. Я всегда думала, что боль можно оправдать целью. Что вред допустим, если он попадает в «правильное» место. Прими удар на себя. Возьми на себя самое худшее, чтобы никому больше не пришлось. Пусть сломаешься ты, заплатишь ты, ты впитаешь в себя то, что иначе расползлось бы дальше. Я говорила себе, что это другое. Что я другая. Но всё равно всё приходит в одно и то же место: кто-то должен быть сломан, чтобы кто-то другой мог продолжать жить. И вот это меня и тревожит. Не только потому что размывает границу, которую я думала, что понимаю, но потому что заставляет спросить, была ли эта граница когда-нибудь настолько реальной, насколько мне было нужно. — Ладно, — сказал Дин слишком громко, будто пытался вытянуть нас обратно во что-то твёрдое. — Шейла Кейс. Утонула в душе после долгой, приятной ночной пробежки. Газета скользнула по столу с мягким, окончательным звуком, словно этого должно было хватить, чтобы заякорить нас, сделать всё настоящим так, как должны быть настоящими дела. Сэм на неё не посмотрел. Я тоже не могла. — Типа, Вы вообще можете представить? Утонуть в душе? — Дин неловко рассмеялся, но смех зацепился на полпути за что-то внутри. — Как вообще можно так утонуть, а? Я чувствовала, как рядом со мной думает Сэм. Может, не то же самое, но достаточно близкое, чтобы молчание между нами держалось. Будто мы оба старались не смотреть слишком пристально на то, что открывалось под нами. — Да ладно Вам, — снова нажал Дин. — Будьте повеселее! Мы едем в хороший городок у моря. Я чуть сильнее поджала пальцы к столу, пытаясь остановить мысли давлением, чем-то неподвижным, потому что всё остальное двигалось. Дин продолжал говорить, заполняя пространство, потому что кто-то должен, потому что если он остановится, то всё, что под этим, может всплыть. И я понимала это. Я понимала, почему он пытается, и какой смысл в этом есть. Я пыталась цепляться за то, что он говорит, вместо того чтобы проваливаться дальше. Пыталась. Плохо пыталась.

***

Но я не понимаю, — сказала она, покачав головой. — Я уже обсуждала это с другим детективом. Она стояла в профиль; тёплый свет комнаты цеплялся за серебро её волос, они были аккуратно собраны в низкий, намеренно строгий пучок, прядь к пряди, словно эта собранность держалась не на лёгкости, а на привычке. На лице лежали тонкие морщинки, не резкие, а прожитые. И когда она опускала взгляд на фотографию в руках, эти линии стягивались сильнее, будто горе давно нашло себе место и осталось там. Рамка была золотая, чуть вычурная, явно выбранная, а не купленная наспех. Вещь на года. — Да, верно. Понимаете, мы из управления шерифа, — сказал Дин, перенося вес с ноги на ногу и уже теряя нить. — Не из полиции… другое ведомство… разные ведомства… — Миссис Кейс… — начал Сэм и тут же поправился, бросив на Дина взгляд: пожалуйста, хоть раз, не делай хуже. — Мы соболезнуем Вашей утрате. Он положил ей руку на плечо, как делал со всеми. Осторожно. Она заметила. — О, — сказала она, и её взгляд скользнул по нему медленно и намеренно, будто она переоценивала что-то. — Пожалуйста… Мисс Кейс. Принято. Я слегка прижала кулак к губам, скрывая улыбку, которая уже лезла наружу. Дин и не пытался скрывать, он уже ухмылялся так, будто это лучшее событие за весь день. — Ладно… — сказал Сэм, и вся его уверенность испарилась одним махом. — Эм… Мисс Кейс… это ведь Вы нашли свою племянницу, да? Она вздохнула мягко, но тяжело. — Ну, не по крови, — сказала она, всё ещё держа рамку обеими руками; бережно, почти благоговейно, словно теперь и предмет требовал нежности. — Но да. Я пришла домой…она была в душе. — Утонула? — спросила я. Она фыркнула, теперь резко. — Так сказали коронеры. — Её взгляд резко поднялся, и под усталостью там вспыхнуло что-то злое, живое. — А Вы мне скажите… как можно утонуть в душе? Дин бросил на нас взгляд, который буквально переводился как «вот именно». Сэм его проигнорировал. — Как Вы бы описали поведение Шейлы перед смертью? — спросил он вместо этого. — Она выглядела напуганной? — добавила я. — Может, говорила что-то необычное? Глаза Мисс Кейс чуть прищурились; внимание стало острее, когда она посмотрела на нас, на этот раз по-настоящему посмотрела. Сдвиг был едва заметен, но я всё равно почувствовала этот тихий момент, когда человек начинает видеть дальше того, что ему показывают. — Погодите-ка… — сказала она. У меня автоматически всё сжалось внутри. — Вы работаете с Алексом, да? Что? — Ага! — Дин влез раньше, чем мысль успела улечься. — Абсолютно верно! Да! — Он поднял два скрещённых пальца. — Алекс и мы? Да мы вот так. Её лицо тут же ожило; напряжение растворилось в облегчении. — Так почему Вы сразу не сказали? — сказала она, осторожно поставив рамку, словно возвращая хрупкое на место. — Алекс была для меня огромной поддержкой. Она ещё раз глянула на фотографию, потом повернулась к нам. — Но я думала, дело закрыто. — Э-э… нет, — сказал Сэм. — Ещё нет. — Понимаю. — Она медленно кивнула. И снова посмотрела на него. Дольше, чем нужно. Я чуть сдвинулась, скрестив руки так, чтобы выглядеть так, будто я ничего не замечаю, пока на самом деле замечаю всё. — Так, — Сэм прочистил горло, пытаясь вернуть разговор туда, где ему место. — Мы говорили о Вашей племяннице… — Да, — сказала мисс Кейс, подумав. — Шейла перед смертью сказала кое-что странное. Она сказала, что видела лодку. — Лодку? — эхом отозвалась я. — Да! — она наклонилась вперёд; в ней появилась энергия. — В одну секунду она была, а в следующую исчезла. Прямо у неё на глазах. — Она наклонилась чуть ближе к Сэму, ровно настолько, чтобы сократить дистанцию. — Думаете, это может быть корабль-призрак? Когда никто из нас сразу не ответил, она добавила, почти услужливо: — Алекс думает, что это может быть корабль-призрак. — Ну… эм… — Сэм замялся. — Может быть. Этот ответ, особенно от Сэма, её, кажется, удовлетворил. — Ну что ж, — сказала она мягче, — если я могу чем-то помочь… Она взяла Сэма за руку, бережно, но точно и затем совершенно определённо провела большим пальцем по его безымянному пальцу, медленно, как будто у неё вечность в запасе. Реакция была мгновенной. Сэм напрягся; по нему пробежала дрожь, и он метнул на нас взгляд «помогите». Мы не помогли. Я сильнее прикусила щёку изнутри; плечи напряглись, пока я, безуспешно, пыталась не рассмеяться ещё сильнее. Дин и не пытался. Он уже полностью отдался этому спектаклю. — Вообще-то, — добавила Мисс Кейс, чуть понизив голос, и её пальцы всё ещё двигались тем же медленным, намеренным узором, — проси, что угодно. Сэм слишком быстро кивнул, очень решительно выдернул руку, как будто внезапно вспомнил, что ему срочно нужно быть в другом месте и тут же сбежал. Дин пошёл за ним, куда менее срочно и куда более развеселённо. Я задержалась ровно настолько, чтобы вежливо попрощаться, и вышла наружу. Снаружи солнце ударило резко, так ярко, что я сразу прищурилась. В последнее время это происходило слишком часто, будто свет решил переходить на личности без причины. Через секунду это перебил океанский ветер, прохладный, чистый; он нёс соль и что-то едва металлическое, тот воздух, который должен прочищать голову. Где-то сверху кричали чайки, и одна из них пикировала на мужчину с сэндвичем так, словно имела законное право на всё побережье. — Какая сумасшедшая старая бабка, — сказал Дин, сунув руки в карманы и спускаясь по ступеням. Лестница от дома Мисс Кейс уходила прямо к марине, и сверху всё раскрывалось: ряды лодок лениво качались на воде, белые корпуса отполированы до отражения, окна блестят, палубы слишком широкие, чтобы быть практичными. Не рабочие лодки. Не те, что заслужили место. Эти существовали просто потому, что у кого-то было достаточно денег, чтобы они стояли и выглядели дорого. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: Мисс Кейс из тех богатых-богачек. Из тех, у кого дом прямо над портом, а океан, почти часть переднего двора. — Потому что она верит в призраков? — спросил Сэм. Ох, Сэм. Если бы ты только знал, как далеко она тебя уже продвинула в своих фантазиях. Дин толкнул его локтем. — Смотри-ка, защищаешь свою девушку. Сэм закатил глаза. — Отвали. — Не успею, если она тебя первая отвалит. Дин ухмыльнулся, увернувшись от вялой попытки Сэма его ударить. Я позволила себе наблюдать и на этот раз улыбка снова прорвалась, тихая; я лишь покачала головой. — Так кто такой/такая этот Алекс? — спросил Дин. — У нас тут ещё один игрок? — Может быть, — сказал Сэм. — А может и нет. Это не меняет того, что мы здесь делаем. — И мы думаем про корабль-призрак? — Дин пнул вниз по ступеням мелкий камешек. — Да… — Это не первый раз, — сказала я, и взгляд сам ушёл к воде, к тому, как она мягко шлёпала о борта лодок. — Каждые тридцать семь лет появляются сообщения о трёхмачтовом клипере, который исчезает в заливе. И каждые тридцать семь лет группа людей начинает тонуть странными способами. — То есть всё только начинается? — спросил Дин. Сэм подхватил и разговор пошёл дальше без меня. Я замедлилась так, чтобы это выглядело случайно, потом остановилась совсем, позволив дистанции раскрыться, пока они продолжали идти. Никто меня не окликнул. Сэм не заметил. Кроме Дина. Он заметил. Я увидела это по тому, как он один раз оглянулся, коротко, оценивающе; не останавливаясь и ничего не говоря, просто отметил, где я, и повернулся снова вперёд, будто уже решил, что я догоню. Но и будто заранее учёл, если не догоню. Будто даст мне пространство и закроет его сам, если я не сделаю этого. Марина растянулась передо мной. Лодки чуть смещались на месте; канаты тихо скрипели, пока вода подталкивала их в медленном, повторяющемся ритме. По нижней кромке, где корпус сходился с линией воды, моллюски держались неровными колониями, нарастали годами, и никто даже не пытался их соскрести. Я надеялась, что факты, как всегда, отвлекут меня. Но почему-то больше не отвлекали. Я всё ещё могла следовать за деталями, всё ещё могла связывать ниточки, но мысли тоже оставались. Сидели рядом с работой, будто теперь это тоже часть работы. Вода… Я наклонилась так, чтобы поймать своё отражение в поверхности. Искажённое. Движущееся, даже когда я не двигалась. Вода больше не была просто водой. Она топит людей. Она проглатывает их тихо, без смысла. Просто ещё один способ умереть. Это должно было бы быть абсурдно, но вместо этого казалось…понятным. Так теперь всё и работает, да? — Моя малышка! — разрезал пространство голос Дина. Я резко повернулась, испугавшись, и увидела Дина, мечущегося по месту, где мы припарковали Импалу, уставившегося на пустоту так, будто машина могла вернуться, если он будет смотреть достаточно яростно. — Ты в парковочный автомат закинул? — спросил Сэм. — ДА Я ЗАКИНУЛ В АВТОМАТ! — рявкнул Дин, уже уходя в штопор. Он схватился за грудь, пальцы впились в рубашку, и начал ходить ещё быстрее, дыхание сбилось. — Где моя машина? Кто-то угнал мою машину. Моя малышка… моя малышка! — Эй, эй, — осторожно сказал Сэм, подняв руки, будто успокаивал нервного супруга. — Успокойся. — Я спокоен! — огрызнулся Дин, вцепившись в голову, нарезая тесные, нервные круги, которые говорили ровно об обратном. Лицо перекосилось почти до слёз. Он рухнул на колени, как будто его сразили, и протянул руки к тому месту, где должна была быть машина. А потом пришёл звук. Длинный, высокий, всепоглощающий вой, что-то между сиреной и умирающим зверем. Он не просто выходил из горла; он будто вырывался из самой глубины, драматичный и отчаянный. Я закатила глаза и медленно пошла к ним. Как бы я ни думала, всё возвращалось к двум словам. Люди и демоны. После этого всё расплывалось прежде, чем я успевала придать смысл, как будто следовала за ниткой, которая растворялась у меня в пальцах. Раньше эти слова казались простыми. Монстры по одну сторону, люди по другую. Охотники, я бы сказала, всегда ходят по тонкой линии между. Теперь нет. Демоны искушают людей, загоняют их, пока те не становятся худшей версией себя. Я это видела. Но Кейси сказала, что Ад — яма отчаяния. Место, из которого даже демоны хотят выбраться, и эта мысль всё время цеплялась где-то внутри. Потому что если они тоже страдают, значит, то, что они делают, не рождается из пустоты. Оно рождается из боли, из голода, из желания выбраться, из желания заставить кого-то другого хотя бы на долю нести то, что они несут. И всё же. Это не делает это правильным. Не должно. Причинять боль, всё ещё неправильно, да? Но… не всё ли рождается из одного и того же места? Это же надо учитывать. Кто-то причиняет боль потому что ему нравится. Кто-то из-за того, что в отчаянии. Кто-то, потому что хотел чего-то и решил, что чужая боль приемлемая цена. А кто-то причиняет боль, убеждая себя, что это необходимо, оправдано, даже милосердно. Наверное, это хуже всего… Я не знаю. — Импала шестьдесят седьмого года? Это Ваше? Голос появился у нас за спиной, так, будто уже решил, как пойдёт этот разговор. Я обернулась. Она вошла в пространство и оно само подстроилось под неё, без сопротивления, словно ждало. Волосы лежали мягкими, намеренными волнами, ловили солнце ровно настолько, чтобы выглядеть естественно в той степени, в какой это точно не было естественным. Всё в ней было контролем, как будто ничто в ней не существовало случайно. Ну, или она не позволяла. Белла Тэлбот. Я не ожидала увидеть её снова так скоро. …Хотя, может, и стоило бы. — Белла, — сказал Сэм, напряжённо. — Ах, — она ответила, и на ее лице легко промелькнуло притворное сочувствие. — Мне жаль. Я Вашу машину эвакуировала. — Ты что?! — взвился Дин; руки уже дёргались тем нервным, раздражённым способом, который означал: ему нужен либо пистолет, либо что-то, чтобы не схватить первое попавшееся и не начать крушить. Белла лишь слегка наклонила голову, будто именно этого ей и надо было, чтобы подтвердить что-то. — Ну, — сказала она легко, — она стояла в зоне эвакуации. — Нет! Нет не стояла! — рявкнул Дин, уже шаря руками, будто искал, за что зацепиться. Она снова чуть наклонила голову. — Стояла, когда я закончила с ней. И вот это меня остановило. Если бы она хотела нас уничтожить, она могла бы сделать куда хуже. По тем редким встречам я могла уверенно сказать: Белла не тупая. Она умеет резать глубже, чем неудобство. И это выглядело как контролируемое наказание. Значит, она хотела сделать больно, но ровно настолько, чтобы не перейти грань. Зачем? Чего именно она добивалась? Дин сжал кулаки. — Что ты вообще тут делаешь?! — выплюнул он. Белла буднично пожала плечами. — Немного яхтинга. И почему-то она так и не смотрела на нас полностью. Да, глаза попадали в нашу сторону, но ощущение было, будто она фокусируется на чём-то чуть дальше: как будто люди интересовали её только как углы, рычаги, точки давления, выходы, преимущество, но не как сами по себе. Погодите. — Ты Алекс, — сказала я, и понимание встало на место. Впервые её внимание дёрнулось ко мне чем-то острее вежливости, интересом, возможно, хотя и он был неполным, потому что она всё равно не смотрела на меня, скорее будто сквозь меня, оценивая, стоит ли подстраиваться. — Ты работаешь с этой старухой? — добавил Сэм. — Герт дорогая подруга, — гладко сказала Белла, мгновенно вернувшись в роль. — Ага, конечно, — буркнул Дин. — В чём твой интерес? — Нет никакого интереса, — сказала Белла, чуть наклоняясь вперёд. — По всему восточному побережью полно милых старушек вроде Герт. Я продаю им амулеты, провожу сеансы, чтобы они пообщались со своими умершими котами… — И дай угадаю, — перебил Дин, — это всё развод? Ничего не настоящее? — Комфорт, который я им даю, очень настоящий, — сказала Белла. Это было неправильно, но форма этой неправильности не удерживалась у меня в руках достаточно долго, чтобы назвать её чисто. Я хотела отмахнуться сразу, назвать это тем, чем оно выглядело: брать деньги у скорбящих людей, кормя их ложью, от которой они слишком одиноки, чтобы отказаться. Но этот ответ уже не ложился во мне так аккуратно, как раньше. Наша жизнь заполнена страданием, и я всегда думала, что страдание что-то значит, если ты выбираешь его, если приносишь его добровольно, если отдаёшь достаточно себя, чтобы превратить боль в доказательство. Только я уже не уверена, доказательство чего именно это было. А что, если жертва, лишь ещё одна история, которую люди рассказывают себе, чтобы пережить вид собственных трещин? А что, если быть правым не значит, что ты не причинил кому-то боль? — Как ты вообще спишь по ночам? — огрызнулся Сэм с отвращением. Белла посмотрела на нас так, как будто на миг сняла с нас всю защиту, словно мы снова подтвердили ей что-то, что она и так знала: мы проще, чем хотим казаться. В этом было презрение, но не только. Под ним мелькнуло что-то ещё, почти как жалость, или усталость, или усталое узнавание человека, который слышит один и тот же приговор от тех, кому никогда не приходилось заключать такие сделки, как ей. А потом, так же быстро, момент закрылся. Она достала из кармана солнцезащитные очки и надела их, как опуская занавес. — На шелковых простынях, голая и катаясь в деньгах, — сказала она. И тогда я заметила её пальцы. Подушечки были слишком гладкие. Стертые. В шрамах, как бывает, когда человек очень старательно стирает всё, что могло бы его опознать, словно выжёг даже базовое доказательство того, что когда-то что-то держал. Зрелище застряло под рёбрами. Зачем кому-то так делать? Так не делают без причины. …Она ждёт, что мир начнёт охоту? Но охоту за что? — И это помогает? — спросила я. Слова выскочили прежде, чем я решила, хочу ли их. — Им правда становится легче? Или ты просто говоришь себе это, потому что тебе нужно оправдание? Белла всегда ощущалась для меня как человек на движущейся земле: она никогда не вставала целиком ни на одну моральную сторону, не задерживалась в жестокости и не проваливалась в сострадание, будто отрицание линии давало ей свободу пересекать её, когда удобно. — Разве это не ложь? — спросила я, внимательно наблюдая. — Всё это? Она не дрогнула. — Конечно, ложь, — сказала она с раздражающей лёгкостью, будто честность ей ничего не стоила именно потому, что пришла слишком поздно, чтобы что-то изменить. Она не оправдывалась. Не украшала. Не прикрывалась. — Но полезная. По её лицу пробежало что-то нечитаемое, быстро, едва заметно, словно она ожидала возмущения и получила что-то более неудобное. — Люди заслуживают правды, — сказала я, хотя даже пока говорила, слова ощущались менее твёрдыми, чем должны бы. Белла не изменилась. — Люди заслуживают пережить её, — спокойно ответила она. И вот оно, то, что я ненавидела. — Ты знаешь, что тут происходит, — сказал Дин, не спрашивая, а закрепляя факт. — Этот корабль-призрак очень даже настоящий. — Я в курсе, — раздражение мелькнуло в её голосе. — И, кстати, спасибо, что сказали Герт, будто дело не закрыто. — Так оно не закрыто, — сказал Дин. — Но она этого не знала, — огрызнулась Белла. — Теперь старая кляча перестала платить и требует настоящих ответов. — Она резко выдохнула, уже сытая нами. — Слушайте, просто не лезьте мне под ноги, пока Вы не устроили ещё больше проблем. Она развернулась, но остановилась в последний раз: — И я бы на Вашем месте занялась машиной. Пока они не нашли арсенал в багажнике. И вот так она снова исчезла, оставив после себя духи, раздражение у одних и странное ощущение у других, будто пространство подстроившееся под неё до сих пор не вернулось на место. — Я могу в неё выстрелить? — спросил Дин. — Не при людях, — сказал Сэм. Белла была той самой линией, которая двигается в зависимости от того, где ты стоишь. Мошенница, воровка, паразит. Но и человек, который понимал, что горе заставляет хвататься за любое, что звучит как выжить, и что само выживание не всегда достаточно чистое, чтобы оставаться моральным. Я не знала, что с ней делать, что она значит для дела и что она значит для того, что я построила в себе, чтобы делать свои выборы переносимыми. Я знала только одно: у меня больше нет той простой твёрдой земли, на которой я могла бы списать её целиком. И это тревожило сильнее, чем мне хотелось признавать.

***

Мои причины оставаться в охоте всегда казались достаточно простыми. Уйти, значит научиться жить с тяжестью всех тех людей, которым я могла бы помочь, если бы осталась, и я не знала, как выдерживать такую тишину, не дав ей сгнить во мне. Потому что альтернатива этой попытке это слишком рано решить, что кого-то уже не спасти, а я уже знаю, как это выглядит. Я знаю, что это делает с человеком, во что превращает любовь, когда ты сдаёшься на ком-то, пока история ещё на самом деле не закончилась. Так что, может быть, именно это и делало охоту уродливой. То, что где-то внутри неё сидит мысль: будто у нас есть право решать, что ещё можно спасти, а что уже перешло черту настолько, что не стоит даже тянуться. Мне это никогда не ложилось на сердце. Или, может, ещё уродливее то, что мы вообще ничего не решаем. Что мы просто продолжаем, потому что остановиться, значит признать, что мы понимаем границы не так хорошо, как делаем вид. Поэтому мы охотимся дальше. Продолжаем давать имена непонятному, даже когда то, что стоит перед нами, уже не укладывается аккуратно в знакомое слово монстр. Даже когда это слово начинает ощущаться не как правда, а как что-то, что произносишь, чтобы просто пережить то, что будет дальше. Но теперь это уже не помогало. Не по-настоящему. Мы же не всегда правы. А если мы не всегда правы… тогда что именно мы делаем, когда нажимаем на курок? — О, гляньте на неё, — Дин заметил её первым. Конечно же. Он двинулся почти не сказав ничего, уже прорезая сцену так, будто она к нему не относится: мимо полицейской ленты, мимо копов и прямо к ней, словно она была единственным, что вообще стоило замечать. Я пошла следом. Белла стояла чуть в стороне от места происшествия, держала маленький диктофон между собой и мужчиной, с которым говорила; поза у неё была расслабленная, но намеренная. Мужчина выглядел так, будто горе его нашло, но ещё не успело окончательно в нём поселиться. В этом было что-то неправильное, не совсем фальшивое, но… сыгранное ровно настолько, чтобы это увидели. Лицо у него было тем самым выжженным, бумажным, которое бывает у людей, не спавших нормально несколько дней; глаза слегка красные по краям, кожа вокруг рта натянута, словно она не могла решить, хочет ли она обвалиться в что-то скорбное или удержаться по привычке, и потому дёргалась неопределённо между обоими. Но взгляд… взгляд у него постоянно уходил наружу, а не внутрь. Будто проверял. Ждал. — Мне очень жаль Вашей утраты, мистер Уоррен, — голос Беллы был мягче обычного, сочувственный так, что звучало отрепетировано, но не совсем пусто, будто она точно знала, какой тон нужен, чтобы люди раскрывались, чтобы это стало… переносимым. Она сказала это так, будто это что-то значит. Может, и значит. Разве не должно быть наоборот? Он должен был честно разваливаться, а она лишь изображать участие, потому что так полезнее. Но вместо этого он выглядел человеком, который уже пытается превратить своё горе во что-то, что можно предъявить. Белла точно знает, что делает, и всё равно делает. Вот такой она человек. Вот в чём и была её проблема: не в том, что она лгала, а в том, что лгала сознательно, будто это и есть её правда. Что-то в груди сжалось, пока я на неё смотрела, потому что у меня всё ещё не было ответа на то, что она подняла во мне раньше. Линии, на которые я раньше опиралась, не вернулись. Они просто… сдвинулись. Истина не свята лишь потому, что она истина. Иногда она ломает людей, приходит слишком рано, или слишком голой, или без того, что могло бы поймать их после падения. Да, ложь не добрее, но на неё мягче приземляться. Охота же тоже про ложь, будь то людям или самим себе. — Если бы Вы могли ещё раз рассказать про корабль, который видел Ваш брат… — Мэм, — вмешался Дин, жетон уже был в руке, и не столько для Беллы, сколько для мужчины; голос твёрдый в той самой манере, когда он хочет звучать официально, но не жестоко. — Думаю, этот человек пережил уже достаточно. Вам пора. Взгляд Беллы скользнул к нам, так и не задержавшись по-настоящему, словно даже сейчас она отказывалась дать нам достоинство быть её реальным фокусом. — Но, — начала она, всё ещё пытаясь удержать тот же гладкий, сочувственный тон ради мистера Уоррена. — У меня всего несколько вопросов. — Нет, — сухо сказал Сэм. — Нету. И снова, тот самый крошечный сдвиг в её лице, что-то ближе к подтверждению, будто каждый раз, когда кто-то из нас открывал рот, мы лишь укрепляли её личный вывод о нас. — Спасибо за Ваше время, — мягко сказала она жертве и так же элегантно, как всегда, начала уходить. Я смотрела ей вслед. Я пыталась понять её, правда пыталась. Просто… — Извини, что тебе пришлось с этим разбираться, — сказал Дин мистеру Уоррену, а потом чуть громче, чтобы Белла услышала, уходя: — Они как тараканы. Белла на полсекунды остановилась, едва заметно вздохнула и пошла дальше. — Итак, — сказал Сэм, положив мужчине руку на плечо, — мы слышали, Ваш брат видел корабль. Мистер Уоррен фыркнул. Звук был маленький, почти ничтожный, но для меня он как будто раскрыл что-то в моменте. Мисс Кейс, по крайней мере, держала своё горе так, будто оно хрупкое; будто стоит ослабить хватку и оно разольётся повсюду и станет неуправляемым. Она пыталась, пусть и провалилась в конце, обращаться с ним как с чем-то, что всё ещё заслуживает бережности. Этот мужчина… уже будто обходил смерть брата стороной, скользко встраивая её в историю. Может, это нормально. Может, так люди и выживают. Я просто… не хочу больше на него смотреть. Поэтому я смотрела на Беллу, всё ещё надеясь увидеть хоть что-то. Ошибку. Заминку. Что угодно, что сделало бы её понятной. У края парковки она залезла в сумку и быстрыми, отработанными движениями перебрала стопку бумаг; что-то глянцевое на секунду блеснуло в свете, карточка отеля с логотипом-ракушкой, но исчезло почти сразу, как я заметила. Потом она пошла к машине, припаркованной достаточно далеко и под таким углом, чтобы я не видела номера. Ничего. Всегда почти что-то, но никогда достаточно. Я вздрогнула, когда почувствовала лёгкое давление ладони на спину, направляющее меня вперёд. — Он сказал, как это выглядело? — спросил Дин, голос будничный, но прикосновение намеренное, будто специально возвращал меня в настоящее, готова я или нет. — Это было, э-э, как старое контрабандистское судно, — мужчина заговорил быстрее. — Косой топсель, оснастка баркентины… Я не понимала половины. Но задела не терминология. А скорость, с которой он ушёл в описание. Во мне что-то отшатнулось. Не потому, что это подтвердило, что он не горевал, может, горевал, а потому, что он уже будто знал, как с этим закончить. — Фигурка ангела на носу, — добавил он, подняв руку, будто обводя форму в воздухе. — Много деталей, — сказал Сэм, озвучивая то, что я уже думала, — для корабля, который видел ваш брат. — Мы с братом ныряли ночью, — ответил мистер Уоррен. — Я тоже видел корабль. Чёрт. Это было плохо. Внезапно дело стало часами, тикающими где-то прямо над нашими головами. Я инстинктивно оглянулась. Белла теперь разговаривала с одним из офицеров и показывала в нашу сторону. Чёрт! Я толкнула Дина локтем. Он проследил мой взгляд и сразу понял. — Ладно, ну… мы на связи, — быстро сказал Сэм, и мы втроём двинулись, прежде чем ситуация успела сомкнуться вокруг нас. Когда мы отошли достаточно далеко от места, шаг чуть замедлился. Гравий хрустел под обувью, ветер легко тянул за куртки. Вообще, мы шли пешком только потому, что штрафстоянка, согласно криво приклеенной к окну офиса записке, была «временно закрыта на перерыв персонала». Что, видимо, означало: человек, который за всё отвечает, решил, что середина дня идеальное время исчезнуть на чёрт знает сколько часов, ведь возвращение они, разумеется, тоже не уточнили. Просто оставили машину Дина за сетчатым забором на цепи и всё. Меня это, если честно, не особо волновало. Дина явно особо: он тут же снова понёс раздражённый монолог про кражи, предательство и систему, у которой, очевидно, личная вендетта против классических автомобилей. Сэм пытался его успокаивать, скорее из принципа, потому что кому-то надо было держать противоположную позицию, но сам он был в этом наполовину. Я шла на шаг позади; мысли всё ещё двигались, но больше не давили на меня так, как обычно. Они были рядом, но теперь свободнее, как будто просто подвешены, а не режут. Дело снова вернуло нас к фокусу, не аккуратно конечно, но достаточно, чтобы вся эта неопределённость имела, где подождать. Может, в итоге охота это и есть не ясность, не праведность и даже не уверенность, а просто движение. Двигайся дальше, пытайся дальше, выбирай следующее перед собой, потому что ответы не приходят, когда ты их требуешь. Они просто… приходят, когда им надо, наверное.

***

Сэм и Дин заряжали дробовики, а я стояла чуть в стороне, наблюдая, как Белла направляется к нам. — Вижу, Вы вернули себе машину, — легко сказала она, улыбаясь всё той же раздражающе непринуждённой улыбкой. Её взгляд один раз скользнул в открытый багажник Импалы, мгновенно считывая, как разложено всё внутри. Как я поняла, она вообще никогда не смотрела на вещь, не оценивая её пользу. Ни Сэм, ни Дин не обернулись, но по напряжению их плеч я почти физически почувствовала общее закатывание глаз. — Ты правда хочешь подходить ко мне, когда у меня в руках заряженный ствол? — сказал Дин, так и не посмотрев на неё по-настоящему. — Ну-ну, — промурлыкала Белла. — Побереги давление. Потом она глянула на меня, будто ожидая той же реакции. Я не была уверена, чего именно она хочет от меня, но всё равно чуть улыбнулась. На секунду по её лицу пробежало что-то нечитаемое. Потом она отвернулась. — Почему Вы вообще всё ещё здесь? — спросила она. — У Вас же достаточно, чтобы опознать лодку, верно? Сэм и Дин продолжали укладываться. — Тот мужчина видел корабль, — сказала я, потому что кому-то нужно было отвечать, и потому что превращать каждый разговор с ней в детскую враждебность казалось пустой тратой времени. Оба посмотрели на меня одновременно. Я только пожала плечами. — …Ну и? — сказала Белла так, будто искренне не понимала, почему это важно. Сэм захлопнул багажник сильнее, чем нужно, и повернулся к ней с выражением человека, которого насильно заставляют объяснять базовую мораль. — И он умрёт, — резко сказал он. — Значит, мы должны его спасти. На полсекунды лицо Беллы стало пустым. Не холодным. Просто… пустым, словно ответ попал туда, куда она не ожидала, и ей нужна была секунда, чтобы это прикрыть. Потом выражение исчезло, уступив место той же отработанной, лёгкой насмешке. — Как мило, — сказала она: улыбка на губах и ни капли в глазах. — Ты считаешь это смешным? — прошипел Дин. — Он расходный материал. — Белла чуть пожала плечами, будто слова ничего ей не стоили. — Его не успеть спасти, и Вы это знаете. Мои руки сжались по бокам. Неизбежные потери. Вот оно снова. Дин коротко качнул головой и отвернулся к машине, явно с ней он уже закончив. — Понимаешь, у нас есть душа, — сказал он. — Поэтому мы попробуем. Они двинулись прочь, будто этим всё решилось. Но я увидела, как Белла нахмурилась. — Да? — окликнула она им вслед. — Ну а я, вообще-то, собираюсь найти корабль и покончить с этим. Дин остановился. — Но Вы развлекайтесь, — добавила она напоследок. Что-то в нём от этого ожесточилось. Он повернулся и пошёл к ней медленно, и с каждым шагом его лицо становилось резче. — Эй, Белла, — сказал он. — А ты как такой стала? Что, папочка мало обнимал? Изменение в ней было маленьким. Настолько, что Дин тоже должен был заметить, но предпочёл не замечать. А я увидела. Её лицо напряглось на одну короткую, незащищённую секунду, будто слова попали слишком близко к кости. Потом всё снова схлопнулось, запечаталось. — Не знаю, — холодно сказала она. — А твой папочка, давал тебе достаточно? Они стояли и смотрели друг на друга, оба слишком упрямые, чтобы первым отвести взгляд. Потом Белла чуть наклонилась вперёд. — Не смейте смотреть на меня свысока, — сказала она и бросила взгляд на меня и Сэма. — Никто из Вас. Вы не лучше меня. — Мы помогаем людям, — сказал Дин. Белла коротко рассмеялась. — О, да ладно. Вы делаете это из мести и одержимости. До серийных убийц Вам рукой подать. Дин посмотрел на Сэма, потом на меня с тем самым привычным, пренебрежительно уверенным выражением, будто слова не могли иметь значения просто потому, что они сказаны не тем ртом. Но она ведь не совсем была неправа. — А я, — продолжила Белла, скрестив руки, — получаю деньги за работу и делаю её. Так скажи мне, что из этого здоровее? — Белла, — вздохнул Сэм так, словно уже потратил на неё больше энергии, чем считал допустимым, — почему бы тебе просто не уйти? Нам нужно работать. Она засмеялась. — Ага. У Вас сколько? Ноль из двух. Прекрасная работа. Это попало. Я видела. Челюсть Дина напряглась. Сэм отвёл взгляд, но никто из них не ответил. Может, потому что они устали. А может, потому что где-то под всей этой брезгливостью они понимали: она нашла рану и надавила. Охотники обещали. Надежду. Спасение. Справедливость. Закрытие. Мы приходили в самые худшие дни людей и говорили так, будто монстров можно остановить, будто мёртвых можно отомстить, будто боли можно придать форму и смысл, если правильно назвать её и убить виновника. Иногда мы проваливались. Иногда мы опаздывали. Иногда всё, что мы делали, приходили уже после, когда всё случилось, и давали случившемуся историю получше. Люди всё равно страдали. Всё равно хоронили своих. Всё равно просыпались на следующее утро внутри жизни, разорванной так, что её уже не зашьёшь. Делает ли это нас лучше неё только потому, что наша ложь звучит благороднее? Сэм и Дин сели в машину. Через секунду я услышала приглушённый голос Дина изнутри, достаточно громкий, чтобы было ясно: он жалуется и слишком раздражён, чтобы ему было важно, слышим мы или нет. — И как ты вообще оказалась с этими двумя? — спросила Белла с коротким смешком, в котором на этот раз почти не было насмешки. Я посмотрела на неё. — В смысле? — Ты разве не путешествуешь с Анной Колт? — спросила она. — Ну или как-то так? Я полностью повернулась к ней. — Откуда ты это знаешь? — Ой, дорогая. — Белла едва улыбнулась. — Я знаю всех в охотничьем мире. Надо же знать своих врагов, верно? Колты и Блэкторны наделали шуму. В паре с Винчестерами. У меня внутри что-то провалилось. — Ты знала мою семью? — вырвалось у меня раньше, чем я успела это остановить. — Слышала фамилии тут и там, — пожала она плечами. — Ничего особенного. Ну да. Конечно. А потом, будто между делом: — Так где Анна? Говорят, Вы всегда были вместе. Что случилось? Я присмотрелась к ней внимательнее. Вот оно, та нарочитая лёгкость, которой люди пользуются, когда хотят сделать вопрос безобидным. Зачем она давит? Я посмотрела на Импалу. Дин уже перегнулся через переднее сиденье и повернулся так, что я поняла: он ищет меня взглядом. Наверное, это не так важно. — Она мертва, — сказала я. Слова вышли легче, чем я ожидала. Белла ничего не сказала. Впервые, не заполнила тишину. Дин вышел из машины и жестом позвал меня садиться. Я пока не двинулась. — Знаешь, — тихо сказала я, глядя на неё, — ты права. Охота это грязно. Она стояла очень неподвижно. Может, те, кто этим живёт, сломаны. Может, многих ведёт горе, злость, вина, переодетая в цель, и ещё что-нибудь. Может, некоторым нужно, чтобы работа значила больше, чем она значит на самом деле, потому что иначе пришлось бы слишком пристально посмотреть, что она сделала с ними. — Но если кто-то вот-вот умрёт, — сказала я, — и мы всё ещё можем попытаться что-то сделать, то мы не имеем права решать, что они уже потеряны. Тогда что-то дрогнуло у неё на лице. Просто неподвижность. Настоящая неподвижность. Она посмотрела на меня без обычного угла, без той полуприсутствующей, отработанной внимательности, которую раздавала всем подряд. Будто на одну секунду забыла держаться за стеклом. … То, что мы делаем, важно. Аня заслуживала от меня большего, чем тихое понимание и запоздалые выводы. Она заслуживала, чтобы за неё дрались. Она заслуживала, чтобы я увидела, что происходит, ещё до того, как стало поздно, назвала это по имени и перестала притворяться, что у меня есть время. Я этого не сделала. Но я не могу это всё отменить. Я вдруг поняла: ответ не может быть в том, чтобы стать человеком, который смотрит на стоящего на краю и говорит «он уже пропал», ещё до того как тот упал. — Если я не смогла драться за неё, — сказала я уже больше себе, чем Белле, — то самое меньшее, что я могу, так это драться за других, пока не поздно. Дин уже позвал меня по имени. Я посмотрела на Беллу ещё раз. Она смотрела на меня тем странным, нечитаемым взглядом, как раньше, будто я напомнила ей о чём-то, что она не хотела вспоминать и от чего всё равно не могла увернуться. Потом я развернулась и пошла обратно к машине.

***

— Чему ты улыбаешься? — спросил Дин, глядя на меня. Я не сразу ответила. Я и сама не заметила этого, пока он не сказал. — Не знаю, — сказала я, чуть приподняв руку, будто это могло скрыть. — Просто… В голове всё ещё держалось выражение лица Беллы. То, как она на меня посмотрела… что-то в этом зацепило меня. Я не понимала почему. Но это ощущалось… Правильно. Просто… правильно. Я покосилась на Дина, он всё ещё смотрел на меня так, будто я сделала что-то крайне подозрительное. — Что? — сказала я, и за этим сам собой дёрнулся небольшой пожим плечами. — Это что, преступление, Ваша честь? Он прищурился, будто от этого стало только хуже. Потом закатил глаза. Мои пальцы всё ещё задержались у губ, пока я смотрела на дом. Он стоял над улицей, и свет вытекал в темноту аккуратными, нарочитыми квадратами. Оттуда, где мы припарковались, было видно прямо во второй этаж. Мистер Уэллер медленно двигался в рамке окна, чуть сутулый. Он наклонился, поднял с пола коробку обеими руками, на середине пути поправил хват, как будто не рассчитал вес или просто уже не имел сил. Он развернулся, вышел из комнаты и исчез за краем окна. На секунду осталось только светящееся рядом с стеной лампа, всё так же ровно, спокойно, будто ничего не изменилось. Потом он появился в соседней комнате, уже в другом стеклянном проёме. Та же коробка. То же медленное движение. Переносит что-то с места на место, даже не глядя. Я чуть откинулась на сиденье. Внутри машины было темно. Тихо, если не считать мягкого шелеста бумаги позади нас. Сэм разложил всё по заднему сиденью и почти по всему полу: файлы наезжали друг на друга, края были помяты, заметки наполовину сползали. Он ссутулился над ними, быстро листал страницы, сканировал взглядом, останавливался, потом снова двигался дальше, не давая ничему толком осесть. Дин рядом со мной шевельнулся, провёл ладонью по бедру, потом снова, как будто никак не мог устроиться. Потом он медленно вздохнул. И ещё раз. Он потёр ладонями джинсы, будто пытался стереть с себя беспокойство. Наконец… — Есть что-то хорошее? — спросил он, глянув в зеркало заднего вида. Сэм даже не поднял голову. Просто перевернул ещё одну страницу. — Нет, не особо. Оба брата, Питер и Пол, выпускники Дьюк. Криминала нет. Пара штрафов за скорость. Шесть лет назад унаследовали отца и его девелоперскую компанию. — И сколько? — Сто двенадцать миллионов. Дин тихо присвистнул. — Неплохая жизнь. Я снова перевела взгляд на дом. Питера уже не было. — Да, — сказал Сэм, качнув головой и остановившись. — В плане, всё чисто, гладко, и по закону. Тогда почему они увидели корабль? Дин лишь пожал плечами. — И почему Шейла тоже? — буркнул Сэм, агрессивно листая дальше. Я на секунду прижала пальцы к глазам, пытаясь оттолкнуть усталость. — Придётся идентифицировать корабль по описанию Питера, — сказала я. — Должно же быть что-то… Сэм слегка мотнул головой. — Зацепок мало. Корабли того времени были стандартизированы. Особенно торговые. Без названия, реестра, маркировок или… Мысль оборвалась, схлопнулась под собственным весом, не успев оформиться. Слишком много кораблей и слишком мало времени. Я посмотрела на него и увидела напряжение, проступающее в мелочах, которые он, наверное, сам не замечал: как он прикусывал губу, как фокус внимания сужался вместо того, чтобы собраться. Забавно. Я была не так нервна, как должна была быть. Если уж на то пошло, во мне сейчас двигалось что-то более ровное. Что-то почти пугающе ясное, потому что впервые Дин и я, похоже, оказались в одном течении, в одном направлении, без объяснений. И тут момент оборвался. — Эй! Вы! Движение разрезало неподвижность и наш Питер Уэллер вылетел из дома, уже крича. Дин инстинктивно пригнулся, будто это могло нас спасти. Было слишком поздно. Сэм уже выскочил из машины, и я вышла следом, а Дин рядом. Питер остановился в нескольких шагах, упёр руки в бока; одной ладонью нетерпеливо хлопал по бедру, как будто мы не страшные, а просто раздражающие, как новая неприятность, свалившаяся в уже плохой день. — Что Вы делаете?! — заорал он, и под злостью уже лезла наружу тонкая, растущая нитка страха. — Следите за мной?! — Сэр, — сказал Сэм, подняв обе руки, пытаясь нащупать спокойствие, разум, ну хоть что-то, что ещё может это откатить, — пожалуйста, просто успокойтесь. Глаза Уэллера прошлись по всем троим: одежда, лица, машина и то, что он там увидел, только сильнее провалило его в тревогу. — Вы не копы, — сказал он, и ужас накрыл сразу. — Не… не одетые так. И не на такой дерьмовой машине. Дин выглядел так, будто не Импалу, а его лично оскорбили. — Мы под прикрытием, Сэр, — быстро сказала я, тоже подняв руки, пытаясь смягчить воздух, пока он не треснул окончательно. Но он уже мотал головой, уже отступал, уже был слишком глубоко в собственном страхе, чтобы услышать слово, которое не подтверждает его паники. Он развернулся и побежал к машине на парковке. — Эй, дебил, мы пытаемся тебе помочь! — крикнул ему вслед Дин и, разумеется, это не помогло. Уэллер дёрнул дверь, влетел внутрь, воткнул коробку в драйв, двигатель дёрнулся, машина поехала… и через какое-то время так резко заглохла, что у меня внутри всё ухнуло. Отлично. Просто прекрасно. — Это не к добру, — пробормотал Дин. Я уже двигалась, перемахнула через забор и рванула к парковке, прежде чем мысль успела до конца оформиться: вдруг часы над головой заорали громче всего. — Нет, — резко услышала я голос Сэма позади. — Возьми соляной дробовик. Краем глаза я увидела, как Дин сорвался назад к нашей машине, а Сэм перелез через забор и догнал меня длинными шагами. Когда мы подбежали к машине Уэллера, мы оба на инстинкте дёрнули ручку. Заперто. Конечно заперто. Зачем ей быть не запертой. Но Питер Уэллер был внутри не один. На пассажирском сиденье сидел другой мужчина, осевший низко, насквозь мокрый, будто его вытащили прямо из моря и бросили туда, не дав обсохнуть. Тёмные волосы висели мокрыми прядями у лица, липли к бледной коже, натянутой слишком туго на кости, и вода капала с края его пальто, собираясь под ним. Лицо было выжженным, пустым, словно то, что делало его человеком, уже давно вымывалось, слой за слоем. Потом он поднял руку и положил её на Уэллера, который всё ещё бесполезно дёргался у запертой двери, толкаясь назад слепой паникой того, кто понял слишком поздно: выхода больше нет. И только тогда я увидела. Один рукав у мужчины висел пустым, вялый, провалившийся там, где должна была быть рука. У меня перехватило дыхание. Уэллер дёрнулся. Вода хлынула из него внезапным, жестоким потоком изо рта, как будто внутри что-то открыли, как будто у него за рёбрами лопнула труба. Слишком много. Слишком, слишком много. Дин оказался рядом как-то сразу, дробовик уже в руках, с той пугающей скоростью, которую он всегда находил, когда было важно. Я снова посмотрела на пассажирское сиденье, но утопленник исчез. Просто исчез, будто его там никогда и не было. Дин выстрелил в стекло; удар расколол парковку, как гром, но звук прозвучал слишком поздно, чтобы что-то значить. Питер Уэллер уже замер. Он был мёртв. Я медленно выдохнула и осела на сиденье, даже не пытаясь сдвинуться, когда вода, затопившая салон, промочила одежду насквозь. Она собиралась подо мной холодной лужей и этот холод всё ещё слишком походил на то, что только что сидело рядом, будто пространство удерживало форму случившегося даже после того, как всё кончилось. Я всё ещё не вставала. Мне нужна была секунда. Одна секунда, просто посидеть, подышать и заставить тело догнать факт: всё. Мы опять опоздали. Мистер Уэллер всё равно умер. Снаружи Дин ударил ладонью по боку машины, резкий металлический треск разрезал тишину, жест, который бывает, когда злости некуда лечь с пользой. — Чёрт, — пробормотал он, скорее себе, чем нам. Я наблюдала, как он собирает себя обратно, как всегда: по кусочку, пряча раздражение под кожу, уже разворачиваясь к следующему. К следующему необходимому действию, потому что именно так Дин делает, когда больно настолько, что невозможно сидеть с этим долго. Я закрыла глаза на секунду и медленно вдохнула. Всё нормально. Мы пытались. Иногда люди всё равно умирают, и иногда ты приходишь слишком поздно, как бы отчаянно ни хотел изменить исход. Когда это были только я и Аня, эта правда сидела во мне чище. Жёстче, может быть, но чище. Я умела с этим жить. Наверное, где-то по дороге, в поездках с Сэмом и Дином, я начала слишком сильно переживать. Или просто позволять себе чувствовать больше. Но по крайней мере теперь я уже не путала заботу с виной. Мы пытались. Это тоже должно что-то значить. Но когда я посмотрела на Сэма, он не сделал того же. Он стоял возле машины, тяжело дыша; плечи поднимались и опускались, вокруг всё ещё тихо капала вода. Выражение его лица остановило меня, как удар. Он выглядел сломанным. Не просто встряхнутым, не просто в ужасе, а раздавленным глубже, тише, как будто внутри что-то сложилось под весом одной смерти слишком много. Я видела Сэма грустным, злым, виноватым, измотанным тревогой, но никогда таким. Никогда с этим сырым, расщеплённым взглядом, будто он не просто посмотрел на смерть, а унёс её куда-то внутрь, туда, куда я не могла до конца заглянуть. Слишком раздавлен. Слишком, чтобы это было только про Питера Уэллера. И вдруг я вспомнила всё, что он носил в себе последнее время: Руби, войну, то, что она ему говорила, и то, как мы оба кружили вокруг одной и той же уродливой мысли с разных сторон… что, возможно, есть потери, которые надо принять; что, возможно, бывают необходимые жертвы; что, возможно, некоторых людей ты находишь уже слишком поздно. Я была так закопана в собственную голову, в Маркуса, в Аню, в привычную тяжесть своей вины, что не заметила, что происходит прямо передо мной. Сэму было нужно что-то. Опора. Уверенность. Кто-то, кто скажет ему, что он не обязан носить каждую не спасённую жизнь как доказательство собственного изъяна. Сэму были нужны мы. А я этого не дала. Но Аня выжгла эту часть меня ещё много лет назад. Она научила меня, что значит провалить одного человека настолько окончательно, что потом все остальные начинают казаться повторением той же ошибки. И теперь Сэм стоял с этой же невыносимой трещиной на лице и я поняла с тошнотворной ясностью: я делаю это снова. Смотрю, как человек, который мне не безразличен, тонет под грузом и у меня в руках ничего, что можно ему протянуть, кроме молчания. Это ощущалось как лицемерие. Я постоянно говорила себе, что попытка имеет значение; что даже когда страшно, даже когда не понимаешь, даже когда исход грязный и неконтролируемый, всё равно надо тянуться к людям. Это же и есть смысл, разве нет? Не решать слишком рано, что человек уже не спасти. Пытаться. Я в это верила. Я только что думала об этом. И всё же, как только эта вера потребовала чего-то настоящего, как только она перестала быть идеей и стала Сэмом с этим сломанным взглядом, у меня не оказалось ничего. Ни слов. Ни утешения. Ни руки, протянутой вперёд. Только тишина. Только я, стоящая так, будто страх превратил меня в мебель. И ради чего? Потому что я не умею? Потому что Аня сидит в каждом таком моменте, как синяк, который я снова и снова нажимаю, чтобы убедиться, что он ещё болит? В какой момент горе перестало быть горем и стало алиби? В какой момент я перестала уважать то, что случилось с ней, и начала прятаться за этим, потому что так проще, чем рискнуть быть нужной и снова провалиться? Я всё время использовала Аню как границу вокруг своей жизни, как объяснение, почему я держусь на расстоянии, почему я сдерживаюсь, почему я никогда не вхожу в момент полностью, когда кому-то от меня что-то нужно. Аня мертва. И останется мёртвой. Ничто из этого не сделает её менее мёртвой. А я всё равно буду здесь. Всё ещё живая. Всё ещё выбирающая. Когда я перестану использовать обломки прошлого как разрешение жить вполсилы? Когда я начну брать ответственность не только за то, что со мной случилось, но и за то, что я продолжаю делать из-за этого? Несколько секунд никто ничего не говорил. Только холодная вода, запах соли и мокрой ткани. Потом, потому что больше нечего было делать, мы развернулись и пошли обратно к Импале. Я увидела, как Дин по привычке окинул нас взглядом, проверка, инвентаризация, как он всегда делал и увидела, что он тоже это заметил: Сэм ушёл куда-то внутрь и тяжело, туда, куда мы не дотянемся, если будем делать вид, что не видим. Но всё равно никто ничего не сказал. Я открыла переднюю пассажирскую дверь, остановилась и посмотрела на машину так, будто она предложила мне тест. Сэм уже сел назад. Дин занял водительское. Всё само выстроилось так, как всегда: мы упали в привычные места, будто рутина может перекинуть нас через худшее одной силой привычки. Нет. Не в этот раз. В этот раз я не могла позволить тишине сделать то, что она всегда делала, лечь на рану, пока она не затвердеет во что-то личное и ядовитое. Дин посмотрел на меня, сначала непонимающе и я чуть кивнула в сторону Сэма. Он понял сразу. Он всегда понимал. Я обошла машину и залезла назад, рядом с Сэмом. Он смотрел на свои руки так же, как тогда в кафе, когда рассказывал нам про Руби, будто если удерживать взгляд там достаточно долго, не придётся смотреть на то, что ждёт во всём остальном мире. Он едва заметил, что я рядом. Дин завёл мотор, включил радио, и несколько минут мы ехали так: трое людей, подвешенных в тишине, которую разрывали только статические помехи, далёкая музыка и низкий гул двигателя. Я пыталась найти правильное место, с которого начать, но любая версия звучала слишком маленькой. Спросить «ты в порядке?» было глупо. Он явно был не в порядке. И вдруг Дин выключил радио. — Ты скажешь или мне? — спросил он, и хотя он смотрел на дорогу, я знала: это было мне. Это мой шанс. — Ты не можешь спасти всех, Сэм, — сказала я. Звучало тонко в ту же секунду, как вышло, но это было начало. Сэм посмотрел на меня, потом на Дина и я увидела момент, когда он понял, что мы делаем. — Ага, конечно, — сказал он и пожал плечами так, что не убедил даже самого себя. — И что? Тебе легче стало или как? Он посмотрел на меня так, будто ответ был важнее вопроса. Я опустила глаза на руки. — Нет, — призналась я. — Не особо. — Мне тоже, — сказал Сэм и снова отвернулся к окну. На секунду во мне поднялась паника: и что теперь? Как дотянуться до человека, который стоит в месте, которое ты знаешь слишком хорошо? — Ты должен понять… — начал Дин, но Сэм перебил его раньше, чем он успел закончить. — Просто в последнее время, — сказал он тише, — мне кажется, что я вообще никого не могу спасти. Вот оно. Не Питер. Не только он. Даже не столько дело, сколько форма страха под ним. Я посмотрела на Сэма по-настоящему, не на слова, а на то, что сидело под ними. Потом на Дина, который тоже замолчал: он не знал, куда вести это дальше. И я заговорила раньше, чем тишина снова сомкнулась. — Знаешь, мы никогда не говорим о тех, кого спасли, — сказала я. Сэм слегка нахмурился, пока не понимая. — Мы с этим не сидим. Никогда. Мы не останавливаемся и не думаем, что этот человек живёт благодаря нам. Мы не даём этому задержаться, не даём этому считаться. Мы просто идём дальше. — Я сглотнула. — А когда кто-то умирает, мы остаёмся там. Мы разбираем это снова и снова: каждый выбор, каждую секунду, которую потратили, все варианты, что могли сделать иначе. Мы крутим это, пока оно не начинает выглядеть как доказательство. И даём этому звучать громче любых наших действий. Сэм не перебил. Хорошо. — И это не помогает, — продолжила я тише. — Знать, что ты спас кого-то другого. Это не делает это меньше. Потому что это, прямо перед тобой. Это лицо, которое ты видел. Это тело, которое ты не смог вытащить обратно. Это то, что остаётся. Его челюсть напряглась. Я замялась, потому что теперь подходила к тому, что действительно важно. — Но если бы это работало наоборот, — сказала я медленно, — если бы спасённые люди как-то уравновешивали… если бы достаточно хороших решений могли утопить одну смерть… — я выдохнула. — Тогда я бы не думала об Ане до сих пор, правда? Это зацепило. Он полностью повернул голову. — Я всё сделала правильно, — сказала я, и голос оказался ровнее, чем я ожидала. — Или, по крайней мере, всё, что умела. Я учила её выживать. Я осталась. Я пыталась. Я отдала ей всё, что у меня было. Пальцы сжались в ладони. — И она всё равно умерла. Тишина после этого была другой. Тяжёлой и при этом знакомо чистой. — Так что если ты ждёшь, что оно сбалансируется, — сказала я, встретив его взгляд, — не сбалансируется. Никогда. Так это не работает. Он продолжал смотреть на меня. — Но это не значит, что это был ты. Или я. Или Дин. Или кто-то ещё. Он выдохнул коротко, без юмора. — Просто кажется, что да. — Я кивнула. — Я знаю. Всегда так кажется. Я чуть откинулась, ощущая прохладу спинки сиденья. — Долгое время я думала, что единственный честный способ с этим жить, это принять это как мою вину. Просто дать ей лечь туда и остаться. Потому что обвинение казалось чище, чем не знать. Чище, чем надежда. Чище, чем признать, что иногда ужасные вещи просто происходят и у них нет формы, которая делает их легче. Я снова посмотрела на него. — Но это не то же самое, что правда. Что-то в его лице сдвинулось, не исцелилось и даже не смягчилось полностью, но приоткрылось достаточно, чтобы слова дошли. — Ты не заставил этого мужчину умереть, — сказала я. — Ты не посадил это в машину. Ты не выбирал, чем всё закончится. Руки Сэма сжались сильнее. — Мэри, — тихо сказал он, — я убил тех демонов. Кейси. Священника. — Я знаю, — сказала я, не колеблясь и не делая вид, что не понимаю. — Я знаю. Он посмотрел на меня так, будто ждал приговора. Я не дала его. — Они не были невиновными, — сказала я. Он не ответил сразу. — Но я убил двух… людей, Мэри. Я замолчала. — Ты не боишься того, что сделал, — сказала я тихо. — Ты боишься того, что это значит. Его дыхание стало чуть ровнее. — Ты думаешь, это что-то доказывает. Что все, кто смотрел на тебя и видел опасность, были правы. Что ты всегда шёл к этому. Он сглотнул и не отрицал. Я чуть наклонилась ближе. — Но если бы это было правдой… — я удержала его взгляд, — …тебе было бы всё равно. Это сработало. Я увидела. — Ты бы не сидел здесь и не рвал себя на части из-за одного мужчины, которого ты не смог спасти, и двух демонов, которые когда-то были людьми. Ты бы не носил это так, если бы это ничего не значило. Ты бы не пытался так сильно. Сэм опустил взгляд, и я протянула руку и положила ладонь ему на плечо, ровно, без давления. — Людям нужен кто-то, кто пытается, — сказала я. — Даже если не выходит. Даже если заканчивается плохо. Даже если всё, что ты можешь им дать, это попытка. Это нормально, потому что в один момент, когда это было важно, кто-то был рядом и бился за них всем, что имел. — Я сделала паузу и сказала мягче: — Это важнее, чем ты думаешь, Сэм. Быть тем, за кого сражаются, важно. Даже когда проигрываешь.

***

Снаружи дом выглядел ничем не примечательно. Просто ещё одно старое место, которое время вылизало до тонкости и бросило, краска слезала длинными завитыми лентами с обшивки, окна были тёмные и заколоченные, крыльцо слегка просело вперёд, будто даже дерево перестало притворяться, что ещё может держать себя прямо. Такие дома проходят мимо, не глядя второй раз; такие дома исчезают в фоне, потому что запустение умеет делать вещи кажущимися безвредными. Внутри было хуже. Воздух стоял затхлый и замкнутый, с сухим, бумажным запахом всего, что слишком долго лежало без смысла: старой пыли, ломкой древесины и ткани, впитавшей слишком много сезонов, так и не распахнувшись снова на свежий воздух. Пыль липла к каждой поверхности тонкой серой плёнкой, сглаживала края мебели, набивалась в углы так, будто стала частью конструкции. Сэм занял маленькую гостиную и превратил её во что-то среднее между исследовательским постом и контролируемым обвалом: книги вокруг него лежали неровными стопками, какие-то раскрытые, какие-то лицом вниз, какие-то свесившиеся наполовину с края стола, будто их бросили посреди мысли. Одна была раскрыта у него в руках, наклонена к свету; глаза быстро бегали по странице, он не столько читал, сколько сканировал, выискивал одну деталь, которая наконец отделится от остального шума. Я сидела рядом, достаточно близко, чтобы, если смотреть слишком долго, строки начали размазываться и для меня тоже. Кораблекрушения, старые реестры, морские архивы. Всё это начинало ощущаться одним и тем же мёртвым языком, просто в разной одежде. В глубине комнаты Дин занял кресло и устроился в нём так, будто собирался сидеть здесь столько, сколько сможет себе позволить. Одна нога вытянута, другая подогнута; руки заняты чем-то мелким, что я не сразу разглядела. Ножом, может быть. Или просто какой-то штуковиной, чтобы пальцы не оставались неподвижными слишком долго. Он не смотрел на книги. Не смотрел и на нас. Дом тихо поскрипывал вокруг, старые доски сдвигались и усаживались в медленных, усталых движениях, словно весь дом дышал во сне. А потом раздался стук. Резкий. Чистый. Совершенно неправильный для дома вроде этого. Всё в комнате напряглось одновременно. Сэм закрыл книгу и одним плавным движением потянулся к пистолету. Дин поднялся первым и пошёл к двери с тем особым нежеланием человека, который уже подозревает, что сейчас его будут раздражать. Он глянул в глазок, увидел и медленно закрыл, потом повернулся к нам с выражением, будто его оскорбило само существование происходящего. Мы с Сэмом обменялись взглядом. Дин всё равно открыл дверь. И там была она. Белла. Она вошла с лёгкостью человека, который в комнату не столько заходит, сколько присваивает себе доступное пространство; в одной руке у бедра папка, другая свободна. Поза, элегантная, в её бесконечно контролируемой манере, будто каждое движение было отредактировано ещё до того, как кто-то успел его увидеть. Она оглядела дом, и нас тем самым выражением, которое у неё было почти на всё: отполированное презрение, завернутое в развлечение, словно она давно решила, насколько жалким и разочаровывающим является мир, но великодушно продолжает в нём участвовать. — Господи, — сказала она, демонстративно проводя взглядом по комнате с наигранной жалостью. — Вы что, реально тут… сквоттите? На ней был тот же наряд, что и когда она интервьюировала мистера Уэллера: узкая блузка, красный топ под ней, юбка резкая, выверенная, словно она ни на секунду не собиралась позволить близости к развалу испортить её силуэт. — Очаровательно, — добавила она, скользя дальше к столу и глядя на меня и Сэма как на грязных крыс, которыми мы и являлись. Дин пошёл за ней, не потому что рад её видеть, а потому что хотел, чтобы она каждую секунду ощущала, насколько она здесь нежелательна. Он вздохнул громко, театрально, даже не пытаясь скрыть своё недовольство хоть чуть-чуть, для приличия. Она, конечно же, его проигнорировала. Точнее, сделала то, что делала всегда: отметила его наличие, но не дала ему достоинства полного внимания. Я бы сказала, что теперь именно это меня в Белле и завораживало: что она никогда не смотрела на людей по прямой. Глаза на них садились, да, но только на миг, и всегда с каким-то вторым расчётом под поверхностью, будто она проверяла не то, кто перед ней, а что этот человек может дать, насколько согнётся, где у него слабое место, стоит ли связываться напрямую или лучше заходить сбоку. Когда она улыбалась, никогда не было ощущения, что улыбка для тебя. Она будто клалась в твою сторону: полезная, вылепленная, пригодная. — Ну что, — сказала она, и теперь её взгляд откровенно заострился на Дине с интересом, — как у Вас там прошла ночь с Питером? Она смотрела на него уже не небрежно, а неподвижно, как человек, который ждёт, чтобы боль подтвердила теорию. — Настолько хорошо, да? Лицо Дина мгновенно стало жёстким. — Только попробуй сказать «я же говорила», иначе клянусь Богом, начну махаться. И это, похоже, ей понравилось. Не просто потому, что ей нравилось его бесить, а потому что ей нравилось видеть синяк после того, как она в него надавит, нравилось подтверждение, что она всё ещё точно знает, куда давить. А может, мне просто хотелось, чтобы это было правдой. Чтобы думать, что я её разгадала. Она посмотрела на нас всех так, будто наше раздражение, наша усталость, тонкая трещина, всё ещё ползущая по комнате после смерти Питера, это самое честное, что мы показали ей за весь день. Но мы не дали ей того, чего она хотела, по крайней мере, не полностью. Сэм смотрел на неё чем-то более устойчивым, чем злость, чем-то твёрдым под усталостью, не цельным, но всё ещё стоящим на ногах. И на одну секунду лицо Беллы дрогнуло. Маленький тик. Почти отвращение. Будто стойкость раздражала её сильнее, чем развал. — Ладно, — гладко сказала она, скользя к столу и начиная сдвигать наши бумаги короткими, уверенными движениями, полными права, — думаю, нам четверым надо устроить разговор по душам. — Если у тебя, конечно же, есть душа, — буркнул Дин, падая в кресло рядом со мной и кладя пистолет на стол с такой силой, что смысл долетел раньше металла. — Дин, ну пожалуйста, — промурлыкала она; мягкость в голосе была настолько нарочитой, что фальшь становилась ещё очевиднее. — Мне жаль, что я тогда сказала, ладно? Я вообще-то с подарками. Она раскрыла папку и положила её в освобождённое место, которое она себе расчистила, словно наш поиск был всего лишь временным бардаком до прихода чего-то лучше организованного. — Например? — ровно спросил Сэм, не скрывая, что ему от неё ничего не надо. — Я идентифицировала корабль, — сказала Белла с такой почти-самодовольной бодростью и почему-то протянула папку мне. Я опустила взгляд на старую чёрно-белую фотографию; Дин наклонился через моё плечо, чтобы тоже увидеть, настолько близко, что я почувствовала тепло его дыхания на коже. Сэм же не переставал следить за Беллой. — Это Эспирито Санто, — сказала она, перебирая новые бумаги чёткими, деловыми пальцами. — Торговое судно с весьма… колоритной историей. Дин оставался рядом со мной, пока она уперлась в стол обеими ладонями, идеально ровная, идеально собранная. — В 1859 году одного моряка на борту обвинили в измене, — продолжила она. — Его судили прямо на корабле в карманном судилище и повесили. Ему было тридцать семь. — Это бы объяснило цикл в тридцать семь лет, — сказала я, прикрыв ладонью рот: узор встал на место. Белла едва улыбнулась, но ничего не сказала. Она и это умела, позволить тебе ощутить удовольствие от собственного вывода, когда ей выгоднее выглядеть щедрой. — У меня где-то есть его фотография. — Она порылась в папке и вытащила лист. — Вот. Она попыталась протянуть её мне, но Дин перехватил фото прежде, чем оно дошло до моих пальцев. Я передала снимок корабля Сэму и наклонилась рассмотреть с Дином. Фотография была старая, выцветшая в ту тусклую сепию, которая делает всё уже наполовину потерянным. Края смягчены временем и слишком многими руками. Двое мужчин стояли на палубе среди канатов и такелажа и жёстких механических линий раннего кораблестроения; лица застывшие, официальные, такими старые снимки заставляли людей быть. Но под поверхностью было ещё что-то. Тяжесть. То, что они либо не могли назвать, либо уже научились не называть. У меня сжался желудок. — Это тот человек, которого мы видели вчера, — сказала я, коснувшись фото пальцем. Реакция Беллы была слишком быстрой. — Вы его видели? — голос впервые стал резким, без лака. — Да, — ответила я, внезапно сильнее чувствуя, как внимательно она за мной следит. — Только у него не было руки. Она кивнула один раз. — Правой. — Откуда ты знаешь? — спросил Сэм. — Тело моряка кремировали, — сказала Белла уже снова спокойно, — но прежде с него сняли правую руку, чтобы сделать Руку Славы. — Руку Славы? — Дин явно одновременно брезговал и не понимал. Потом усмехнулся. — По-моему, мне такую вручили в конце тайского массажа на прошлой неделе. Он рассмеялся. Мы нет. — Дин, — сказал Сэм с усталой терпеливостью человека, который слишком к этому привык, — правая рука повешенного это серьёзный оккультный объект. Очень мощный. Он вернул фото корабля. — Так говорят, — ответила Белла; на этот раз улыбка была другой, более личной, но и более настоящей. Похоже, ей это искренне нравилось. Я отметила это сразу, даже если пока не понимала почему. Она убрала фото обратно. — И, технически, это ещё и является останками, — буркнул Дин. — Но всё это не объясняет, почему призрак выбирает жертв, — нахмурился Сэм. — А я скажу почему, — сказала Белла, и мы все невольно подались вперёд. Она выдержала паузу ровно настолько, чтобы быть уверенной, что мы на крючке. — Кому какая разница? Найдите руку, сожгите её и остановите эту чёртову штуку. Сэм тяжело вздохнул. Дин покачал головой. — Я не понимаю. Почему ты нам это рассказываешь? — Потому что, — сказала она, и глаза вспыхнули тем ярким, опасным светом, который появляется, когда она собирается озвучить настоящую цену, — я точно знаю, где эта рука. — Где? — спросила я. — В морском музее Пайнс, — ответила она, — выставлена как милый кусочек морской истории. Она сделала паузу. — Но мне нужна помощь. — Какая помощь? — спросила я. И тут в её лице что-то распахнулось, не в честность, нет, а в чистое удовольствие. То, которое появляется у человека, когда игра наконец начинается.