The devil wears Prada

Нарцисо пять — и вместо того, чтобы, как полагается нормальным детям, играть с роботами, подаренными отцом, которому приспичило искупить вину за очередное долгое отсутствие, он медленно и методично разбирает пластмассовые тела на составляющие, сосредоточенно и с интересом изучает внутреннее устройство, морщит нос, когда сталкивается с особенно сложной задачей, тянет к себе лист бумаги и чертит свою первую схему, в которой не так уж много деталей, потому что внутри роботы до скучного пустые, там почти нечего изучать. За стенкой ругаются родители, звенит разбитая посуда и хлопает дверь кухни, он не по-детски тяжело вздыхает и принимается собирать небрежно сунутые ему игрушки обратно. Нарцисо семь — и навыки рисования становятся лучше, теперь он может запечатлеть то, как выглядит насекомое, из любопытства раздавленное под определённым углом, это всё переносится на бумагу тщательно, вплоть до мельчайших деталей, кончик языка чуть высовывается наружу и прикусывается зубами, чтобы было легче сосредоточиться, уцелевшая лапка подёргивается, хотя он уже знает, что у жуков нет полноценной нервной системы, которая позволила бы ощутить боль, и не то чтобы это что-то меняло, когда можно узнать немного больше. За спиной слышен скрип кровати, с которым родители каждый раз мирятся, и причина практически не волнует, они всё равно не разведутся, даже грозясь каждый раз. Нарцисо девять — и он наотрез отказывается даже приближаться ко всему, что связано с модельным бизнесом, с головой погружается в анатомический атлас, водит пальцами по страницам, запоминая сложные слова на непонятном языке, а когда мать силой тащит его на съёмку — за несколько минут превращает выданный костюм в аккуратную кучку лохмотьев, не желая думать о том, что над ним старался, потому что это не имеет никакого значения, всё равно в процессе было неинтересно и слишком уж скучно. За стеной мать объясняет отцу, что в подзатыльнике нет ничего страшного, и собственная кровь во рту ощущается немного отстранённо, нужно записать тягучесть и оттенки вкуса. Нарцисо двенадцать — и он снова самостоятельно звонит врачам, чтобы те приехали и что-то сделали с его матерью, внезапно отключившейся в гостиной, а во время ожидания сметает со стола крупицы белого порошка и смывает их в унитаз, тщательно моет руки, на которых могли остаться следы этой гадости, он никогда в жизни к чему-то подобному не притронется, не желая терять контроль над телом, о котором знает почти всё, каждую реакцию, даже самую незначительную и малозаметную. За стеной царит тишина, потому что отец опять у любовницы, вернётся послезавтра, впихнёт в руки что-то дурацкое и сделает вид, что ничего не было. Нарцисо пятнадцать — и он с огромным удовольствием не приезжает на съёмку, которую ему запланировали в перерывах между склоками и употреблением, запирается в своей комнате, подключает к ноутбуку наушники и очень внимательно наблюдает за тем, как на одном из сайтов показывают подробную операцию, постукивает кончиками пальцев по столу, грызёт карандаш, записывая непонятные моменты, это чувство, расцветающее в груди, наверное, похоже на то, что зовут влюблённостью, и ему нужно обязательно попробовать это самостоятельно, разобраться лучше, понять больше. За стеной устало советуют друг другу смириться, но это накопившееся безразличие заглушает спокойный и ровный голос, рассказывающий о том, как правильно делать надрезы на теле. Нарцисо восемнадцать — и он разрушает родительские ожидания окончательно, одним ударом, заявив, что после школы пойдёт учиться на врача, с нарастающим раздражением терпит истерику, от которой у него ноют височные кости, пожимает плечами вместо ответа на брошенный в запале запрет возвращаться, сгребает в чемодан все свои вещи, в основном учебники по анатомии и медицине, хлопает дверью и подставляет лицо солнцу, чувствуя, как лучи согревают верхний слой эпидермиса, жмурится и довольно улыбается, предвкушая поездку до ближайшего банка. Было бы тупо не обзавестись деньгами, так что он откладывал, в основном получая их от возвравшегося домой пьяным отца, вспоминавшего, что у него есть семья. Нарцисо девятнадцать — и он из кожи вон лезет, чтобы стать лучшим на своём курсе, учится курить крепкие сигареты и не стремится заводить хорошие отношения с другими студентами, потому что ничего, кроме учёбы, его не интересует, после первого посещения анатомички в душе воскресает самая настоящая детская страсть к исследованиям, от которой горят глаза, а пальцы дрожат в предвкушении, но отношения заводятся сами, когда его зачем-то выцепляют девчонки с другого потока, предлагая снимать квартиру на троих, чтобы дешевле было, он не видит причин отказываться, если их не смущают муляжи органов в холодильнике, как оказывается, хорошо гармонирующие с банками и бутылками пива. Девчонок зовут Джолин и Эрмес, и они сразу расставляют все точки над нужными буквами, когда из спальни за стеной доносится громкий протяжный стон, вынуждающий Нарцисо сменить музыку в наушниках на более тяжёлую, и да, они по какой-то причине выбрали его из сотен других студентов, потому что нуждались в соседе, который не будет подкатывать ни к одной из них, и он в душе не ебёт, какая логика толкнула в его сторону, но выбор правильный, ведь... Нарцисо девятнадцать — и ему никогда не были интересны ни секс, ни романтика, слишком поверхностно и предсказуемо, слишком мало крови и подробностей, недостаточно открытости кому-то. Нарцисо двадцать — и он наотрез считается считать риталин, который таскает у Эрмес, наркотой, это всего лишь способ сосредоточиться, подтолкнуть мозг, разогнать его, чтобы успевать больше, потому что к учёбе добавляется ещё и работа натурщиком, потому что его тащит в разные стороны от периодической невозможности успеть всё и сразу, он полностью себя контролирует и знает это, поцелуй с абсолютно незнакомым человеком — парнем — в баре на дне рождения Джолин не считается, особенно с учётом того, что ничего такого в этом не было, соприкосновение губ под дозой показалось немного приятным, только и всего, никаких поводов повторять не получается придумать, да и не хочется. Нарцисо двадцать один — и он торчит в комнате для допросов уже несколько часов, сидит на неудобном стуле, скрестив руки на груди, наотрез отказывается пить предложенную газировку, которая не утолит жажду, зато повысит возбудимость, а ему нахер не нужно терять самоконтроль под взглядами мужчины и женщины, которым, кажется, уже надоедает играть в хорошего и плохого копа, теперь им просто нужно вытрясти признание, но он молчит, сосредоточившись на исследовании ощущения скованности, окутавшей металлом оба запястья, это уже что-то новое, незнакомое и непривычное, и он не сдаст Джолин, из-за которой сломал тому самоуверенному уроду два ребра, запястье и и четыре пальца. Нарцисо двадцать один — и вместо родственников у него числятся две по уши влюблённые друг в друга стервы, даже позвонить некому, есть, конечно, соблазн назвать имена родителей, чтобы узнать, как отреагирует на такой звонок изъеденное кокаином сердце матери или раздолбанное виски сознание отца, и всё же он безразлично пожимает плечами в ответ на предложение не глупить, ему хватает упрямства, чтобы смотреть в лицо теряющему терпение мужчине, представляя, как у того разойдутся по швам глазные яблоки, если вонзить в них по ручке или увеличить давление в комнате, а вот женщине больше пошла бы аккуратно вскрытая гортань, ещё какое-то время позволяющая дышать. Нарцисо двадцать один — и окружающему миру, наверное, повезло, что своё стремление разобрать этот самый окружающий мир на части он перебрасывает на учёбу, никогда не заходит даже мыслей, которые многих заводят, а у него вызывают лишь ленивый теоретический интерес, тайного альбома с красиво нарисованной расчленёнкой под подушкой тоже нет, зато парные эскизы красуются у Джолин на плече и у Эрмес на лодыжке, единственный вроде бы раз, когда умение рисовать не создало что-то, что обагрено кровью, и ему даже понравилось, на мгновение показалось, что широкие довольные улыбки того стоили, потому что несли с собой нечто новое, пусть и не академические знания. Нарцисо двадцать один — и впервые за все эти года его сердечная мышца сокращается быстрее не при виде тела, готового к вскрытию или операции, а от низкого голоса, спокойного и в то же время содержащего угрозу, от фигуры, окутанной дорогой тканью, спасибо, блять, родителям, ещё бы он моментально не узнал Prada, от запаха одеколона, от внимательного взгляда глубоких зелёных глаз, безмолвно говорящих о том, как их обладатель относится ко всем остальным, от волос, усеянных небрежными тёмными пятнами, и от того, что его называют сыном, потом берут под руку, освобождённую от стальных браслетов, и беспрепятственно выводят из комнаты, где остаются разъярённые полицейские. Нарцисо двадцать один — и он упорно отказывается верить в то, что его интерес к адвокату со странным именем, вытащившим из участка "просто так", вызван не желанием посмотреть, отличается ли тот в силу своей отбитости от обычных людей, от него исходит сдержанная сила, способная в любой момент взорваться огнём, а ещё он чувствует, что в этой розоволосой голове тоже что-то не в порядке, что-то интригующе сдвинуто в неправильную сторону, совсем как в его собственной, и бесится незнакомым для себя образом, когда Эрмес шутит, что теперь ему стоит называть своего таинственного спасителя папочкой, чтобы не нарушать созданную перед служителями легенду. Нарцисо двадцать два — и он не слишком удивляется, замечая у дверей университета машину, из которой выбирается знакомая высокая фигура, сказал бы, что с таким телом нужно на подиум, да только от всего, что с этим связано, тянет блевать, Дьяволо провожает до дверей очень похожих на него юношу и девушку, выглядящих как брат и сестра, и на дразняще-ехидное "папочка", само сорвавшееся с губ, реагирует таким внимательным взглядом, что икроножные мышцы превращаются в желе, в этом взгляде столько тёмного, что потеряться можно за несколько секунд, и улыбка на лице появляется сама собой, потому что теперь ему совершенно точно становится тревожно-интересно. Нарцисо двадцать два — и он почему-то безропотно терпит всё, что Триш, поступившая на биологию лишь для галочки, делает с его волосами и лицом, помогает Доппио с конспектами, старается делать вид, что глаза вернувшегося домой Дьяволо не тревожат душу, пока лучший адвокат города внимательно рассматривает заплетённые в сложную косу розовые пряди и нанесённый макияж, который потом отправляется в Инстаграм в качестве примера, потому что девушке, с которой Нарцисо неожиданно быстро сходится в дружеском порыве, нужно портфолио, и нет, он не собирается знакомить её с Эрмес и Джолин, которые всю эту ситуацию, кажется, воспринимают как серию бразильского сериала и откровенно угорают. Нарцисо двадцать два — и он из-за разбушевавшихся запоздало гормонов чувствует себя идиотом, старается уходить пораньше, но всё равно ощущает застывший в воздухе запах одеколона, невольно касается тех же вещей, что и Дьяволо, вгрызается в угол подушки и злится из-за собственной нерациональности, из-за того, что под плотно сомкнутыми веками всё заливается зелёным, из-за того, как хочется, чтобы шею сзади сжала сильная рука с острыми ногтями, открывает окно и принимается курить, игнорируя крик Эрмес из соседней комнаты на тему того, что она ему пачку в задницу затолкает, если квартира провоняет табачным дымом, и это не самая страшная угроза. Нарцисо двадцать три — и он понимает, что перестаёт понимать, как работает мир в его отдельных аспектах, потому что ловит на себе время от времени взгляды Дьяволо, но тот ничего не делает, и, кажется, это должно происходить по-другому, он болезненно кусает себя за внутреннюю сторону щеки и ожесточённо подставляет Триш лицо, чтобы та поэкспериментировала с какой-то новой подводкой, а затем ходит так ещё несколько дней, потому что сучьи чёрные линии отказываются стираться... впрочем, судя по чужому взгляду, ставшему немного тяжелее и темнее, ему идёт, поэтому пусть будет, это, в конце концов, всего лишь краска, со временем смоется и исчезнет. Нарцисо двадцать три — и он чувствует, как лёгкие болят, когда в них не хватает воздуха, ощущает слабо дрогнувшие под поцелуем губы, не желающие раскрываться навстречу, кусается и задыхается, когда хватка на затылке становится крепче, и ему едва ли не впервые в жизни неинтересно знать, как что-то работает, пусть идёт своим чередом, всё кажется неважным, когда выпитый другим коньяк пьянит, когда пульс подрагивает в висках, когда Доппио, Триш, Джолин и Эрмес смотрят на него понимающе и в то же время подъёбывающе, а потом отворачиваются к барной стойке, чтобы продолжить праздновать, и, кажется, есть связь между чужими днями рождения и поцелуями. Нарцисо двадцать три — и его не выпускают из постели до утра, он перебарывает свою нелюбовь к прикосновениям, которая у них с Дьяволо оказывается одна на двоих, шипит от царапин, усеивающих бёдра и лопатки, мстительно оставляет след под ключицей, дрожащими пальцами вцепляется в изголовье кровати, гнётся так, что каждая мышца в теле — обычно он может их назвать по очереди, а сейчас думает лишь о том, что хочет большего — сладко ноет и дрожит, переполненная новыми открытыми ощущениями. За стеной царит тишина, спокойная, мягкая, почти уютная, там не раздастся ни ругань, ни расколотый звон очередной тарелки, ни разочарованный вздох, и это дорогого стоит. Нарцисо двадцать три — и он просыпается первым, по памяти варит кофе, который нравится Дьяволо, и нет, он не узнавал у Триш специально, оставляет его на прикроватной тумбочке и уходит в душ, но остаётся один ненадолго, потому что в падающий на макушку поток воды вклинивается горячее тело, почти обнимающее его собой, и оказывается очень легко откинуть голову на плечо, прогнуться, даже не пытаясь вспомнить, каково было раньше, когда мысли о подобной близости вызывали желание закатить глаза. За стеной раздаётся голос Триш, которая объявляет о своём возвращении и невыносимо-довольно просит их одеться, чтобы не травмировать её нежную психику всякими неприличными видами. Нарцисо двадцать четыре — и он обнаруживает, что к экзаменам удобно готовиться, когда вместо дивана под ним располагаются колени Дьяволо, который что-то сосредоточенно печатает, от его холодного спокойствия по телу бегут мурашки, но они приятные, взгляд сам цепляется за ровный профиль, его не хочется разбирать и ранить, забираясь в самое нутро, потому что, оказывается, можно понять другого человека и без скальпеля, этому помогают прикосновения, тепло прижавшихся ко лбу губ, ладони, сжавшие в молчаливом обещании бедро. За стеной Триш что-то вдохновлённо рассказывает подписчикам в своём блоге, а значит, нужно проявить терпение и подождать до вечера, и это сложнее, чем кажется. Нарцисо двадцать четыре, Дьяволо сорок три — и они сходятся в едином мнении: несходящие чёрные следы помады на светлой коже выглядят просто потрясающе.