Беги мой мальчик

Антон бежал по асфальтированной дорожке, вдыхая влажный воздух поздней осени. В наушниках играл плейлист с электронной музыкой. Ноги сами несли его вперёд — по знакомому маршруту, вдоль пруда, мимо старой беседки. Он не слышал шагов за спиной. Почувствовал лишь резкий удар по затылку — и мир погас. --- Очнулся Антон на холодном полу. Голова раскалывалась — словно кто-то вбил туда раскалённый гвоздь. Он попытался подняться, но руки не слушались: запястья были стянуты за спиной кожаными ремнями. Где-то слева ныло плечо, во рту пересохло, а в висках пульсировал один и тот же вопрос: «Где я? Что случилось?» Последнее, что он помнил — беговая дорожка, наушники, ритм. А потом удар. Темнота. — Очнулся, малыш? Голос раздался сверху — низкий, спокойный, почти ласковый. Антон дёрнулся, задирая голову, и увидел мужчину. Тот сидел в кресле напротив, закинув ногу на ногу. Чёрные волосы падали на лоб, голубые глаза в полумраке комнаты казались кусками льда. Чёрная рубашка с закатанными рукавами, жилистые предплечья, сильные пальцы, лениво постукивающие по подлокотнику. «Кто это? Зачем я здесь?» — мысли Антона заметались, как зверёк в клетке. Он дёрнул руками — ремни только туже впились в кожу. — Кто вы? Отпустите! — голос сорвался на хрип. Арсений не спеша поднялся. Каждое его движение было текучим, как у крупного хищника, который не торопится — потому что жертва никуда не денется. Он медленно подошёл, навис над парнем, заслоняя тусклый свет. — Вопросы не по правилам, — произнёс он, и в голосе зазвенело холодное удовольствие. — Я спрашиваю. Ты отвечаешь. Понял? Антон сжал зубы. Страх смешивался с дикой, животной злостью. Он никогда не умел подчиняться. Даже в школе, даже учителям. А этому… этому психопату? — Пошёл ты! Он ожидал удара. Но мужчина поступил иначе — наступил на его лодыжку, прижимая к полу. Не сильно, но достаточно, чтобы кости заныли. А потом сильная рука схватила за волосы, заставила задрать голову. Антон зашипел от боли — корни волос горели огнём. «Только не показывай, что боишься. Только не плачь», — твердил он себе. Но когда он встретил эти ледяные глаза в двух сантиметрах от своих, внутри что-то оборвалось. Арсений, склонившись, вдохнул запах его страха — резкий, металлический, сладковатый. Это был лучший аромат в мире. Лучше кофе по утрам, лучше дыма от первой сигареты. Три месяца он ждал этого момента. Три месяца он представлял, как эти зелёные глаза наполнятся ужасом, как эти длинные ноги будут дрыгаться в тщетной попытке освободиться. — Не зли меня с первого дня, мой мальчик, — прошептал он почти нежно. — Я тебя уже давно жду. И представлял, как буду ломать тебя. Как ты будешь кричать. И он действительно представлял. Каждую ночь. Сценарии сменяли друг друга — жестокие, изощрённые, сладкие. Но реальность превосходила всё. Потому что настоящий Антон оказался ещё красивее, чем на фотографиях. Бледная кожа, которая сейчас покрылась мурашками. Зелёные глаза, расширенные от ужаса — в них отражалась лампочка на потолке, и это выглядело так, будто внутри парня горит крошечное солнце, которое вот-вот погаснет. — Псих! — выдохнул Антон, и в этом слове было всё: отчаяние, ненависть, бессилие. — А ты догадливый. Арсений отпустил волосы — и голова Антона с глухим стуком ударилась об пол. Парень моргнул, на глазах выступили слёзы, но он не дал им скатиться. «Не при нём. Не сейчас». — Раздевайся. — Что? Голос мужчины стал твёрже, как сталь. — Я сказал: раздевайся. Или мне помочь? Антон затряс головой, попытался отползти, но ремни на запястьях не пускали. А Арсений уже наклонился — неспешно, даже лениво — рванул майку, и ткань треснула по шву, обнажая худую грудь с выступающими рёбрами. Парень закричал, забился, забил ногами, но сильные руки стянули леггинсы вместе с бельём за считанные секунды. — Не надо! Пожалуйста! — Антон услышал свой голос со стороны — тонкий, чужой, умоляющий. Он ненавидел этот звук. Но страх был сильнее гордости. Арсений замер на секунду, глядя на обнажённое тело. Светлые кудри разметались по бетонному полу. Длинные руки и ноги, тонкая талия, острые ключицы. И этот рост — сто девяносто семь сантиметров чистой, дрожащей, беззащитной плоти. Таким длинным быть — ещё и слабым. Иронично. — Какая нежная кожа, — протянул он, проводя ладонью по внутренней стороне бедра. Гладко, тепло, чуть влажно от пота после бега. Он чувствовал, как под пальцами бьётся пульс. — Ты когда-нибудь трахался, малыш? Или я буду первым? Внутри у Антона всё перевернулось. К горлу подступила тошнота. Он вспомнил свои неуклюжие попытки в шестнадцать — с девчонкой из параллельного класса, в подсобке школьного спортзала. Было стыдно, смешно, нелепо. Но это был его выбор. А сейчас… — Не трогай меня! — закричал он, дёргаясь так, что ремни впились в запястья до крови. Но Арсений уже перехватил его щиколотки — легко, словно они были соломинками — раздвинул их в стороны и навалился сверху. Тяжело, горячо, неотвратимо. Как каменная плита. — У тебя нет выбора, — прошептал мужчина прямо в губы, и его дыхание пахло мятой. Это было почти хуже, чем если бы он вонял перегаром. — Ты будешь делать то, что я скажу. Иначе будет больно. — Убирайся! — выплюнул Антон, но голос уже сел. Чужие пальцы сжали его член — грубо, сухо, без намёка на ласку. Провели по всей длине. Антона вывернуло от отвращения. Кожа горела там, где прикасался этот человек. Он чувствовал себя грязным, осквернённым, раздавленным. «Почему я не побежал другой дорогой? Почему не взял с собой перцовый баллончик? Почему?» — Не возбуждён? — усмехнулся Арсений, ощущая вялую плоть. — Ничего, это поправимо. Он отстранился — послышался звук открываемой бутылочки. Сладкий запах клубники ударил в ноздри. Антон зажмурился, потому что этот запах был оттуда, из нормальной жизни — из супермаркетов, из дешёвых гелей для душа. И здесь, в этом подвале, он казался издевательством. Холодные пальцы коснулись ануса. Антон дёрнулся так, что чуть не вывихнул плечо. — Не надо, прошу… — прошептал он, и слёзы наконец потекли. Он не мог их остановить. Они катились по вискам в уши, и это было унизительно — плакать лёжа, плакать перед тем, кто смотрит на тебя как на мясо. — Поздно, малыш. Палец вошёл внутрь — сухо, резко, враждебно. Антон вскрикнул, выгнулся дугой, впиваясь ногтями в собственные ладони. Боль была не просто физической — она была нарушением всего, что он знал о себе. Он не девственник, но это… это было насилие. Ему казалось, что его разрывают изнутри. Арсений тем временем добавил второй палец, растягивая тугие мышцы. Он чувствовал, как парень сжимается вокруг него, как пытается оттолкнуть, как каждое движение причиняет боль. И это только разжигало его. Он не торопился — смаковал каждый всхлип, каждый судорожный вдох. — Какая узкая дырочка, — проговорил он, любуясь тем, как тело Антона выгибается и дрожит. — Тебе понравится, обещаю. «Обещаю». Слово, которое должно быть тёплым. Которым обмениваются близкие. А здесь оно звучало как приговор. — Нет… пожалуйста… — Антон почти не слышал себя. Где-то далеко, за стеной его сознания, билась последняя мысль: «Это не может происходить на самом деле. Это кошмар. Сейчас я проснусь в своей постели, и всё будет как прежде». Но пальцы внутри него двигались — мерзко, методично, приближая то, что он отказывался принять. Арсений улыбнулся, глядя в эти зелёные глаза — мокрые, красные, полные такого чистого, такого прекрасного отчаяния. Он ждал этого три месяца. И теперь, когда Антон был здесь, под ним, он понял: он никогда его не отпустит. Никогда. — Всё только начинается, мой мальчик, — прошептал он, расстёгивая ширинку. — Ты даже не представляешь, как я тебя хотел. Арсений расстегнул ширинку, достал член, приставил к пульсирующему отверстию. — Смотри на меня, мой мальчик. Смотри, кто тебя трахает. И вошёл. Крик вырвался из груди Антона — громкий, отчаянный. Боль разорвала низ живота. Он захлёбывался слезами, пытался отползти, но Арсений держал за бёдра, вбиваясь всё глубже. — Какой же ты сладкий, — простонал мужчина, начиная двигаться. — Я знал, что ты будешь идеальным. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в голове, в самой глубине, куда Антон никогда не думал, что кто-то сможет проникнуть. Боль была везде — пульсирующая, рвущая, неумолимая. Он хрипел, кричал, умолял остановиться, но слова тонули в собственных всхлипах. Сквозь пелену слёз он видел потолок — серый, бетонный, с одинокой лампочкой, которая раскачивалась в такт движениям. И почему-то именно эта лампочка стала для него точкой опоры. «Смотри на неё. Не на него. Только на свет. Ты не здесь. Тебя здесь нет». Но тело чувствовало. Тело чувствовало каждое вторжение. «Пожалуйста, пусть это закончится. Пусть я умру. Пусть он провалится сквозь землю. Пусть…» Мысли рассыпались, не успевая дойти до конца. Антон попытался отключиться — уйти внутрь себя, туда, где темно и тихо. Но Арсений не позволял. Каждый раз, когда сознание начинало плыть, новый толчок — глубже, резче — возвращал его обратно в этот ад. — Громче, малыш, — прорычал мужчина, наклоняясь к самому уху, и голос его дрожал от удовольствия. — Пусть все знают, как я тебя имею. Пусть лес слышит, кому ты теперь принадлежишь. «Я никому не принадлежу», — хотел выкрикнуть Антон, но из горла вырвался только сдавленный стон. Арсений тем временем ускорялся. Он чувствовал, как тело под ним сжимается, как внутренние мышцы пытаются вытолкнуть его — и это сопротивление только подстёгивало. Он смотрел на светлые кудри, разметавшиеся по бетонной пыли, на тонкую шею, на лопатки, которые остро выпирали при каждом выдохе. И думал: «Вот он. Весь мой. Этот долбаный длинный мальчик с глазами, как у лесного духа, наконец-то подо мной. И больше никто его не увидит. Никогда». Мысль о том, что Антон принадлежит только ему — с этого момента и навсегда — ударила в голову слаще любого наркотика. Арсений вжимался до самых яичек, чувствуя, как пульсирует член внутри горячего, узкого, сдавленного ужасом тела. Он кончил с хриплым стоном, в котором смешались облегчение, торжество и что-то ещё — тёмное, влажное, похожее на любовь. Но Арсений не назвал бы это так. Для него это было обладание. Чистое, абсолютное. Антон почувствовал, как горячая жидкость разливается внутри, смешиваясь с кровью, и его вырвало — по-настоящему, желчью и остатками того, что было в желудке. Он отвернул голову в сторону, его выгнуло дугой, и сквозь спазмы он услышал смех. Тихий, довольный смех мужчины сверху. — Осторожнее, мой мальчик, — сказал Арсений, выходя из него. С влажным, неприятным звуком член покинул тело, и Антон ощутил, как пустота заполняется чем-то липким и тёплым, что вытекает на пол. — Успеешь ещё наблеваться. У нас впереди много ночей. Он застегнул брюки, поправил рубашку — будто ничего не случилось. Будто только что не ломал семнадцатилетнего парня на холодном полу подвала. Посмотрел на свою работу: худые бёдра в синяках, между ног — кровавая смесь, лицо мокрое от слёз и рвоты, зелёные глаза открыты, но не видят. Антон смотрел в потолок, на ту самую лампочку, и губы его беззвучно шевелились. «Мама. Мама, прости. Я не должен был гулять ночью. Я не должен был…» — Хорошая ночка, — усмехнулся Арсений, наклоняясь и отстёгивая ремни. Запястья парня были стёрты в кровь, кожа слезла. — Приведи себя в порядок. Спать будешь в своей комнате. Да, у тебя теперь есть своя комната. Можешь считать это подарком. Он выпрямился, бросил последний взгляд на распластанное тело. Светлые волосы слиплись от пота, худые рёбра вздымались и опускались, как у загнанного зверя. Рост — сто девяносто семь сантиметров чистой, раздавленной боли. Идеально. «Ты ещё полюбишь меня, Антон. Или не полюбишь — мне всё равно. Главное, что ты никуда не денешься». Арсений развернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Шаги затихли в коридоре. Антон остался один на холодном полу. Он лежал, глядя в потолок, и не мог пошевелиться. Каждое движение отдавалось болью в разорванном теле. Где-то внизу живота пульсировало, и оттуда по-прежнему вытекало чужое семя, смешанное с кровью. Он попробовал дышать глубже — и закашлялся. Горло саднило от криков. «Меня только что… меня…» Мысль не складывалась. Она упиралась в стену отрицания. «Этого не может быть. Со мной не может такого случиться. Я же просто бегал. Я просто хотел держать себя в тонусе. Я…» Но пол был холодным. Запястья болели. И внутри всё горело. Антон медленно сел, опираясь на дрожащие руки. Спина ныла, поясница отзывалась на каждое движение. Он опустил голову вниз и увидел на бёдрах отпечатки пальцев — фиолетовые, чёткие, как клеймо. — Я ненавижу тебя, — прошептал он в пустоту. — Я убью тебя. Я сбегу и заявлю в полицию. Я… Но голос сорвался, и вместо угрозы вырвался всхлип. Антон обхватил себя руками — длинными, тонкими, дрожащими руками — и заплакал. Тихо, беззвучно, как не плакал с детства. Он сидел на бетонном полу, в луже собственной крови и чужой спермы, и чувствовал, как внутри него что-то сломалось. Навсегда. Где-то наверху раздался звук шагов. Потом стихло. «Ты теперь в его доме, — понял Антон. — И никто не придёт. Никто не знает. Ты один». Он поднял голову, вытер лицо тыльной стороной ладони — на коже остались разводы. И медленно, опираясь о стену, поднялся на ноги. Ноги дрожали, колени подкашивались. — Я всё равно сбегу, — сказал он вслух, чтобы услышать собственный голос. — Слышишь, псих? Я сбегу. Но в глубине зелёных глаз, которые Арсений назвал «лесными», уже поселилась тьма. Та, которая знала: из этого дома не убегают. Из этого дома уносят ногами вперёд. Антон сделал шаг к двери. Потом второй. И замер, потому что дверь была заперта снаружи. --- Утром Антон нашёл на тумбочке записку. Бумага была плотной, с едва заметным гербом, словно вырванной из дорогого блокнота. Почерк — каллиграфический, почти врачебный: «Завтрак в восемь. Сегодня ты можешь бежать. Я даю тебе час. Если поймаю — пеняй на себя». Парень прочитал это дважды. Бежать? Этот псих отпускает? Сердце заколотилось где-то в горле. «Может, это ловушка? Или он проверяет? А если нет? Если действительно даст шанс?» Антон сжал бумагу так, что она помялась. В голове пронеслась вереница образов: дорога, лес, трасса, люди, полиция. Свобода. Он почти физически ощутил запах свободы — он пах бензином и дождём. Но где-то на дне сознания шевелился червячок сомнения: «А если это игра? Если он просто хочет поохотиться?» Однако другого выхода не было. Оставаться в этом доме — значит сойти с ума. Он оделся дрожащими руками. Пальцы не слушались — пуговицы на чужой футболке (его Арсений порвал) не желали застёгиваться. Ноги подкашивались. Каждое движение отзывалось тупой болью в заднем проходе и в запястьях, где ремни стёрли кожу. Но Антон заставил себя подняться на верх. Арсений сидел за столом, пил кофе из тонкой фарфоровой чашки. Чёрная рубашка, идеально выбритый подбородок, спокойное лицо. Никаких следов вчерашнего безумства — только лёгкая улыбка, от которой у Антона свело живот. — Садись, ешь, — мужчина кивнул на тарелку с омлетом и тостами. — Тебе понадобятся силы. Антон сел на самый край стула, готовый в любой момент сорваться. Он недоверчиво уставился на еду — не отравлена ли? — Что всё это значит? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем есть на самом деле. Арсений отпил кофе, поставил чашку на блюдце. Его ледяные голубые глаза скользнули по лицу Антона — по бледной коже, по зелёным глазам с красными прожилками, по спутанным светлым кудрям, которые парень даже не пытался пригладить. «Красивый, даже когда на грани истерики. Особенно тогда», — подумал Арсений, и внутри него разлилось тёплое, вязкое удовольствие. — То, что написано, — ответил он спокойно. — Позавтракаешь — и беги. Час форы. В десять я начну охоту. И если догоню, мой мальчик… — он сделал паузу, и улыбка его стала шире, — ты пожалеешь. Сильнее, чем вчера. «Он блефует, — лихорадочно соображал Антон. — Не может быть, чтобы он просто так меня отпустил. Но если нет… если я успею добежать до города, до людей…» Он взял вилку дрожащей рукой и запихнул в рот кусок омлета. Не почувствовал вкуса. Проглотил, не жуя. Надо было наполнить желудок — силы действительно понадобятся. Арсений наблюдал за ним, как кот за мышью, которая уже обречена, но ещё этого не поняла. Он видел каждое движение: как напряжены плечи, как пальцы сжимают вилку, как парень украдкой бросает взгляды на входную дверь. «Давай, малыш. Надейся. Борись. Это сделает твоё падение ещё слаще». Он представлял, как будет догонять, как навалится на это длинное, худое тело, как снова войдёт в него — на этот раз на холодной земле, без подготовки, без смазки, чтобы крик разнёсся по всему лесу. Антон проглотил ещё пару кусков, запил водой из стакана. Есть больше не мог — тошнота подкатывала к горлу. — Всё, — сказал он, вставая. — Я пошёл. — Беги, — кивнул Арсений, не поднимаясь. — Час пошёл. Я засекаю. Антон выскочил на улицу и вдохнул свежий воздух — холодный, влажный, пахнущий хвоей и прелой листвой. Свобода. Он огляделся: вокруг лес, никаких соседей, только узкая асфальтовая дорога, уходящая вдаль. Ни машин, ни людей. Где-то там, за поворотом, должно быть шоссе. Он не знал точно, сколько километров, но готов был бежать, пока не упадёт. Он побежал. Босиком — обуви не дали. Холодный асфальт обжигал ступни, мелкие камешки впивались в кожу, но боль только подстёгивала. «Только бы подальше. Только бы успеть». Сердце колотилось как бешеное. Лёгкие горели. Светлые кудри развевались на ветру. Антон не смотрел по сторонам — только вперёд, на изгиб дороги, за которым, как ему казалось, ждало спасение. Арсений сидел за столом и смотрел на секундную стрелку. На столе перед ним лежали ключи от джипа и охотничий нож — на всякий случай. Он не торопился. Он представлял, как Антон бежит — длинноногий, худой, отчаянный. Как его ступни разбиваются в кровь. Как в голове пульсирует одна мысль: «Только бы не поймал». И от этого предвкушения у Арсения перехватывало дыхание. Он закрыл глаза и провёл языком по губам. «Час — это много. Пусть надеется. Пусть выдохнется. А потом я приду». Ровно через шестьдесят минут он вышел из дома, сел в чёрный джип и завёл мотор. Час пролетел незаметно для Антона. Он бежал, спотыкаясь, переходя на шаг, снова бежал. Босые ноги превратились в сплошную рану. Где-то на втором километре он начал задыхаться, но заставил себя не останавливаться. «Ещё немного. Ещё чуть-чуть». Он успел отбежать километра три, когда услышал сзади рёв мотора. — Нет! — вырвалось у него. Он обернулся и увидел чёрный джип, который нёсся прямо на него, поднимая облако пыли. — Нет, нет, нет! Он свернул в лес, продираясь сквозь кусты. Ветки хлестали по лицу, раздирали руки. Антон бежал не разбирая дороги, надеясь, что машина не пройдёт между деревьями. Но двигатель не смолкал — Арсений объезжал стволы, сминая молодую поросль, как траву. «Он едет прямо за мной. Он видит меня. Он всегда видит». Антон рванул вглубь, туда, где деревья росли гуще. Нога попала в яму, скрытую листвой, и он рухнул, больно ударившись коленом. Попытался подняться — но в этот момент двигатель заглох, и послышались тяжёлые шаги. Арсений вышел из машины и побежал сам. Быстрее. Гораздо быстрее, чем Антон. Его длинные ноги несли его с хищной грацией, он не спотыкался, не задыхался. Он наслаждался каждым прыжком, каждым вдохом. «Догнать. Схватить. Наказать». Антон поднялся и снова побежал, но сил уже не было. Ноги налились свинцом, лёгкие горели огнём. Он споткнулся о корень — и упал лицом вниз, на холодную землю, покрытую прелыми листьями. Ударился подбородком, прикусил язык. Во рту появилась кровь. Не успел подняться — тяжёлое тело навалилось сверху, придавило к земле, не давая дышать. — Убежишь, говоришь? — прошипел Арсений, сдирая штаны, которые Антон так и не успел нормально застегнуть. — Я же сказал: если поймаю... «Всё. Конец. Я не успел». Антон закрыл глаза, ожидая удара. Но вместо удара — пальцы, мокрые от слюны, грубо, без подготовки ворвались в анус. Парень закричал — от боли, от унижения, от бессилия. Забился, попытался отползти, но Арсений держал его за затылок, прижимая лицом к листьям, мху, грязи. — Не надо! Пожалуйста! — закричал Антон, но мужчина лишь рассмеялся — низко, довольно, почти ласково. — Поздно, малыш. Ты сам выбрал бежать. Я дал тебе шанс. Ты его не использовал. Арсений насадил его на член — одним резким, глубоким движением. Крик Антона разнёсся по лесу, вспугнув птиц. Внутри всё горело, рвалось, кровь смешивалась со слюной, служившей смазкой. Парень вцепился пальцами в землю, пытаясь хоть за что-то удержаться, но реальность ускользала. — Ты мой, — рычал Арсений, вбиваясь снова и снова. Его бёдра шлёпали по ягодицам Антона, каждый толчок загонял парня глубже в грязь. — Всегда будешь моим. Беги сколько хочешь — я всегда найду. Ты понял? Всегда! Антон уже не плакал. Слёзы кончились там, в подвале. Он просто лежал, уткнувшись лицом в прелые листья, и ждал, когда это кончится. Где-то далеко, за стеной боли и отвращения, билась мысль: «Он прав. Я никогда не сбегу. Никогда». И это было страшнее, чем член внутри. Арсений кончил с хриплым стоном, вжимаясь до предела, и замер. Потом выдохнул, провёл рукой по светлым кудрям Антона, влажным от пота и слёз. — Хороший мальчик, — прошептал он, целуя парня в затылок. — Ты так вкусно бегаешь. Давай, отдохни немного. И поедем домой. Он вышел, застегнул брюки, поднял Антона за шиворот, как котёнка. Парень не сопротивлялся. Он смотрел перед собой пустыми зелёными глазами и молчал. В машине, когда джип тронулся, Антон отвернулся к окну и прошептал одними губами: «Я ненавижу тебя». Но Арсений, который сидел за рулём и улыбался, всё равно услышал. — Ненависть — это тоже страсть, мой мальчик, — сказал он. — Это начало любви. Вернувшись в дом, Арсений запер его в подвале — бетонные стены, матрас на полу, никаких окон. — Подумай над своим поведением, малыш.