Свадьба в огне, как и моё сердце

На семнадцатый день рождения Эда Альфонс вернулся вместе с Мэй, и Уинри с Эдвардом наконец объявили им о своей помолвке. Они оба просияли от этой новости, Ал даже прослезился, сжимая брата в объятиях так сильно, что Эд чуть не пошутил, мол, теперь Армстронг мог бы испытать на себе, каково это — когда тебя обнимают с такой силой. Впрочем, Ал был слишком добрым, чтобы делать что-то подобное… Хотя, кто знает? Об этом стоит подумать в другой раз. День рождения Уинри был только в июле, куда позже февральского дня рождения Эдварда, но Уинри вовсю обсуждала детали свадьбы, обосновывая это тем, чтобы упростить подготовку и избежать аврала в последний момент. Пока Уинри с воодушевлением делилась своими планами с Алом и Мэй, которые по крайней мере выглядели так, что внимательно её слушают, Эдвард едва улавливал суть её речи. Слова всё никак не слагались в членораздельные фразы и непрерывной вереницей кружились в его голове, превращаясь в сплошную бессмыслицу. Ему следовало, наверное, серьёзнее обдумать всю эту свадебную сторону женитьбы — ведь пока Уинри с упоением говорила о прошлом и будущем, он не мог разделить её радость. И всё же, глядя на неё, он чувствовал что-то — лёгкое, неуловимое, заставившее его мягко улыбнуться. Ал заметил это и, обернувшись к Уинри, улыбнулся ещё шире. Он выдержит свадьбу, если это сделает Уинри счастливой. Он продолжал притворяться, что слушает разговор, но ощущал, будто мир движется без него: слова доносились приглушённо, свет мерцал и расплывался, словно всё вокруг выходило из фокуса. Он сидел в кресле напротив дивана, где Уинри, сидя между Алом и Мэй, то и дело переводила взгляд с одного на другого, а сам не мог понять — что происходит и зачем он здесь. Он чувствовал себя более неуместным, чем когда-либо прежде; всё оставалось таким же, как и раньше, но казалось откровенно далёким. Дыхание гудело в ушах, сердце стучало слишком глухо, будто его сжимали в тиски, а мир вокруг растягивался в бесконечность, теряя очертания. Звонок телефона прозвучал непривычно громко и тело Эдварда будто само двинулось вперёд — вяло, по наитию. Реальность возвращалась в фокус: взгляд постепенно прояснялся, очертания вещей снова становились чёткими. Он не проронил ни звука и не знал, последовал ли кто-то за ним или хотя бы заметил звонок. Если кто-то и обратился к нему, он этого не слышал. Оказавшись в прихожей, подальше от гостиной, он почувствовал, как странное оцепенение — что бы это ни было — начало отступать, словно волна, отхлынувшая от берега. Он снял трубку и приложил её к уху. — Алло? — его собственный голос звучал слишком глухо, в горле внезапно пересохло. — Привет, Эдвард, — и в тот же миг Эдвард словно бы снова ощутил землю под ногами, в груди зародилось приятное чувство воодушевления, которое пробежало по всему телу, скользнув до самых кончиков пальцев. Он тихо рассмеялся, и смех вышел больше похожим на вздох. — Мустанг, мне казалось, ты говорил, что в Ишваре нет телефонов? — и тут же на лице Эдварда появилась улыбка. Он понял: Уинри может часами говорить с Алом и Мэй о прошлом и будущем, но сам он может бесконечно разговаривать с Мустангом о настоящем. — Их там и правда нет, так что я приехал обратно в Ист-Сити, чтобы поговорить с тобой, — объяснил он и Эдвард в ответ насмешливо фыркнул, — Что? Ты удивлён? Или ты предпочёл бы, чтобы я даже не пытался сделать тебе что-то особенное на день рождения? — Ну и ублюдок же ты, — беззлобно проворчал Эдвард, чувствуя, как улыбка расползается по его лицу, когда он облокотился на столик в прихожей, где стоял телефон. — О, поверь мне, я знаю, — хмыкнул Мустанг и тяжко вздохнул. Эдвард мог представить его стоящим на пронизывающем зимнем ветру, который бесцеремонно треплет его волосы, чёлка падает на глаза, и он привычным движением откидывает её рукой. Он стоял там, на холоде, который так ненавидел, в телефонной будке — и всё только чтобы поздравить Эдварда с днём рождения. — С днём рождения, Эдвард, — в этих словах была какая-то особая глубина, которая мгновенно зацепила его, или, возможно, дело было в том, как Мустанг их произнёс: тихо, мягко, так не похоже на человека, каким его представлял Эдвард в годы своей юности. Так или иначе, Эдвард ощутил, как последние тревоги о его ситуации с Уинри разом отпустили его. — Мне… — он запнулся и провёл языком по пересохшим губам, — мне приятно слышать тебя, Мустанг. — Я рад возможности снова поговорить с тобой, Эдвард, ты вырос прекрасным молодым человеком, и я уверен, что тебя ждёт великое будущее, — в его словах уже слышались нотки прощания, и чувство, расцветающее в груди Эдварда, угасло, когда он это осознал. Но в то же время его переполняла радость: он ошибался (что само по себе было для него редкостью), он был счастлив, что ошибся, полагая, будто Мустанг до сих пор видит в нём ребёнка. Значит, хотя бы один человек наконец признал, что он повзрослел. — Ты можешь остаться и поговорить ещё немного? Ал и Мэй сейчас обсуждают с Уинри детали свадьбы, а планирование, как ты знаешь, никогда не было моей сильной стороной, я слишком далёк от всего этого, — он чувствовал, что поступает эгоистично, ведь Мустангу нужно возвращаться в Ишвар, а на улице уже смеркалось. Он машинально оглянулся через плечо, будто боялся, что его вот-вот застанут за чем-то предосудительным. — Разумеется, Эдвард, я уверен, что в любой день ты предпочёл бы обсуждать алхимию, а не планирование свадьбы. — О да, — вздохнул Эдвард с облегчением, — ты даже не представляешь, насколько. — Полагаю, что нет, — Эдварду не понравилось, как дрогнул голос Мустанга на этих словах, но мгновение спустя всё вернулось на круги своя, так что, возможно, ему лишь послышалось. — Так вот, насчёт той теории из твоего последнего письма: линии круга трансмутации были упрощёнными. Это из-за того, что симметрия привела бы к неконтролируемой реакции, если бы круг был слишком замысловатым? И понеслось: Эдвард и Мустанг принялись обмениваться теориями и взглядами — и тем, что уже рассказывали друг другу, и тем, что открыли для себя с тех пор. Мустанг делился знаниями об ишварской алхимии Шрама, а Эдвард пересказывал всё, что запомнил из писем Ала и их утренней беседы об алкагестии. Ещё и ещё, словно они могли бы никогда не останавливаться. Похоже, Эдвард действительно мог говорить с Мустангом вечно. ------------ Он понимал, что Мустанг, должно быть, уже замёрз, или, по крайней мере, у него заканчиваются монеты. Их разговор длился уже несколько часов, и за окном давно стемнело. Эдвард закрыл глаза, слушая, как Мустанг методично разбирает изъяны его теории, и ясно представил его себе: телефонная будка в Ист-Сити, за стеклом — порывы ветра, вдоль тротуара — горящие фонари, а внутри — тусклый свет, падающий на телефонный аппарат, пока Мустанг всё продолжает говорить с ним. Ему виделось, как тот, одетый в своё чёрное пальто, одной рукой ищет в карманах очередную монету, а телефон тем временем требует всё новых вложений. Ровно так же, как и Эдвард жаждал продолжения этого разговора. И всё же Мустанг не проронил ни слова насчёт неудобств, не сказал, что ему пора уходить, а просто позволял Эду болтать без умолку, вставлял в ответ свои пять копеек и оспаривал точку зрения Эдварда, когда был уверен в своей правоте. Эдвард, разумеется, спорил в ответ, но теперь, когда он стал старше, он принимал критику мужчины с большим достоинством — впрочем, не менее эмоционально выражал своё негодование, если Мустанг оказывался прав. Конечно, если прав был Эдвард, Мустангу приходилось терпеть его хвастовство, потому что он оставался всё тем же Эдвардом. Всё это время с лица Эдварда не сходила ухмылка; он смеялся и задирал своего старшего собеседника, который парировал с той же энергией — правда, своим фирменным изощрённым образом, который выводил Эда из себя ровно так же, как в былые времена. И всё же никто из них не повесил трубку, даже когда из гостиной донёсся голос Уинри, которая звала его по имени, даже когда к оклику присоединился Ал. Ему было по-настоящему весело, и это наполняло его светом, которого он не чувствовал, казалось, целую вечность. Он вновь чувствовал себя живым. — Эдвард? — он обернулся, не выпуская телефон из руки и выделяя лишь часть своего внимания, так как Мустанг на том конце провода всё ещё говорил с ним. Он поднял руку и жестом попросил Уинри, стоящую в дверном проёме, подождать; улыбка по-прежнему не покидала его лица, пока он ждал паузы в речи Мустанга. — Дай мне минутку, ублюдок, и я докажу тебе, почему это не сработает, — бросил он, понимая, что в его голосе не было и доли едкости, которую он хотел вложить. Мустанг рассмеялся в ответ — он улавливал эту перемену даже на расстоянии, — но не стал комментировать. — Я могу уделить ещё несколько минут, — прозвучало в трубке, и Эдвард наконец обратил взгляд на свою невесту. — Что? — спросил он, не выпуская трубку на случай, если Мустангу придётся срочно прерваться. — Эм, — Уинри от неожиданности отступила на шаг, словно съёжившись. В дверях гостиной маячили любопытные лица Ала и Мэй — оба были удивлены тому, как уверенная в себе невеста, требовавшая внимания, теперь застыла в недоумении, глядя на жениха, который с такой радостью и непринуждённостью беседовал со старым другом. Он не понимал, в чём проблема — да и Ал с Мэй, судя по всему, тоже: первый нахмурил брови, а вторая что-то шептала на синском ему на ухо — Эдвард не разбирал слов и уж тем более не понимал их. — «Эм»? Уинри, что-то не так? — она отрицательно покачала головой, и он ощутил, как улыбка тает на его губах. — Я не ожидала, что ты разговариваешь с Мустангом, не знала, что вы продолжаете общаться. Улыбка совсем исчезла с лица Эдварда, уступив место искреннему недоумению. — Да, он прислал мне письмо через несколько недель после моего возвращения, и Панинья украла его в качестве крайне несмешной шутки. С тех пор мы переписываемся, я же тебе рассказывал, — он точно помнил, что упоминал об этом, и не раз писал ответы в её присутствии, порой прямо в мастерской, наблюдая за её работой. — Но звонит он впервые. Он в Ишваре, помнишь? — он сделал паузу, давая ей время подумать. — Там нет телефонов, так что он приехал в Ист-Сити, чтобы сегодня поболтать. — А, тогда понятно, должно быть, я забыла об этом из-за такого позднего часа. Ты уверен, что Мустангу не нужно скоро уходить? — она лгала, Эдвард читал это по её взгляду. В нём мелькали растерянность и страх — будто она упустила что-то важное, — но было и что-то ещё, какая-то неуверенность. Альфонс и Мэй тем временем перестали подсматривать, а Мустанг всё ещё ждал на линии — он мог поговорить с ней об этом позже. — Он сказал, что может уделить ещё несколько минут, потом я повешу трубку. Мы же не хотим обирать его до последней монеты, правда? — поддразнил он её, и она слабо покачала головой в ответ. Мустанг на другом конце провода рассмеялся, не зная полной картины. — Несколько минут, а потом ты присоединишься к нам с Алом и Мэй, нам есть что тебе рассказать. Эдвард снова оживился, когда Уинри направилась обратно в гостиную: — Ага, — он отвернулся, и улыбка вновь озарила его лицо. — Так вот, как я и говорил, ублюдок, я сейчас объясню, в чём ты ошибаешься, — он прыснул, услышав наигранно драматичный вздох Мустанга, и из трубки донёсся звук бросаемых в аппарат монет. Всего лишь несколько минут. ------------ Эдвард так и не поговорил с Уинри, Мэй и братом — все трое устали ждать, пока двое мужчин закончат свой бесконечный спор об алхимии, поскольку за окном всё продолжала сгущаться ночь. Эдвард не признался бы в этом вслух, но нога уже ныла от долгого стояния, а Мустанг на том конце провода всё продолжал вкладывать все свои монеты в разговор с Эдвардом. Остановиться сейчас было немыслимо — счёт был 5:4, стоило ему исправить ошибки Мустанга ещё разок, и будет ничья. Они придумали забавную игру: победитель получал право потребовать услугу от проигравшего. Эдвард намеревался выиграть и придержать козырь до того дня, когда Мустанг станет фюрером, а затем потребовать выполнить самую сумасшедшую вещь, какую только сможет выдумать, лишь бы вывести его из себя. Мустанг, разумеется, это просёк — ему даже не потребовалось, чтобы Эдвард проговорился вслух, — а сам Эдвард понятия не имел, что тот мог задумать, поэтому стремился исключить любой шанс, чтобы этот ублюдок не смог опередить его с какой-нибудь абсурдной нелепой прихотью. — Эд, уже поздно, — прозвучало в трубке. Эдвард проигнорировал то, как ёкнуло внутри от того, что Мустанг неожиданно перешёл на короткую форму имени вместо привычной полной. — Ты уверен, что не хочешь сдаться? Обещаю не злоупотреблять своим выигрышем. — Ни за что! К тому же, не так уж и поздно! — воскликнул Эдвард, полный решимости победить его. — Сейчас полночь, — едва слышно произнёс Мустанг. Эдвард умолк, и в наступившей тишине он отчётливо услышал, как на другом конце линии завывает ветер. — Тебе, наверное, холодно, — только и смог произнести он. — Я бывал в худших условиях, к тому же, я почти год провёл в пустыне, так что это не нежелательная перемена. — Ты ненавидишь холод, ублюдок, не лги мне. — Ладно, признаю. — он буквально видел, как Мустанг закатывает глаза. — Мне холодно, но я переживал и не такие зимы в Ист-Сити, а эта и вовсе подходит к концу, и она довольно мягкая, — очередной порыв ветра, который Эдвард услышал без малейших усилий. — Ну, в основном мягкая. Не будем искушать судьбу, — поправился Мустанг, когда ветер стих, и Эдвард был уверен, что тот сейчас дрожит и наверняка мечтает о чём-то потеплее, чем телефонная будка. — Ещё одну теорию, — взмолился Эдвард. — Пожалуйста? — добавил он очень осторожно. — Одну, — сказал Мустанг, но голос прозвучал мягко, и вот уже одна теория плавно перетекла во вторую. Третью. Четвёртую… Пятую… Шестую… Седьмую… ------------ — Эдвард, боюсь, что ты исчерпал весь мой запас монет. — Как? Уже? — Эдвард, сейчас четыре часа утра, мы разговариваем уже несколько часов, и, позволь заметить, я стою на холоде, а ты там греешься в уютном Раш-Вэлли. — Эй, это ты мне позвонил! Так что не жалуйся! — Ты выиграл, — вздохнул Мустанг, слегка посмеиваясь над его вспышкой. — Что? — спросил Эдвард, напрочь забыв об игре. — Игра. Ты победил. Тебе полагается услуга от меня, но лишь одна. Я не хочу участвовать в твоих безумных проделках больше необходимого, — но Эдвард знал, что тот не говорил это всерьез. — О, не переживай, ты ни капли не пожалеешь, — произнёс Эдвард с притворной невинностью, и Мустанг лишь фыркнул в ответ, узнав этот тон. — Что ж, пожалуй, мне стоит попрощаться. — Ага… — как же внезапно; похоже, их время вместе летело быстрее, чем он ожидал. — Прощай, Мустанг. — Прощай, Эдвард. Надеюсь, ты насладился своим праздничным вечером и не жалеешь, что не отправился в постель со своей невестой, — это была очередная колкость с целью снова поддеть его, и Эдварду пришлось сделать глубокий вдох, чтобы не накричать и не поднять на ноги весь дом. — Твой характер становится лучше, — заметил Мустанг. — Спасибо, — тихо выдохнул Эдвард. Они замолчали, прислушиваясь к дыханию друг друга в тишине. — Мне правда нужно идти, Эдвард. — Ладно, — простонал Эдвард. — Но обсуждать что-либо с кем-то другим это не то, будь то алхимия или нет, так что жду твоего письма как можно скорее. — Я займусь этим. — Прощай, Мустанг, — повторил он. — Прощай, Эд, — связь прервалась, не дав ему шанса придумать предлог продлить их разговор. Без Мустанга на линии он вдруг осознал, насколько действительно устал. Он положил трубку и отправился в постель; Уинри не пошевелилась, когда он лег рядом, не проснулась даже когда он коснулся её щёки поцелуем.