Я и моя парафилия

      Ветер дышал влажным соленым ароматом и ласково звучал, бросая волны о борт судна. Редкие крики чаек прерывались яростным бормотанием и шорохом карандаша по карте. Каждое место, отмеченное на полиграфической бумаге, становилось еще одним «Маяком потерянной надежды». Каждый раз, возобновляя поиски, Форд признавал, что брат умеет идеально заметать следы. Прошло больше тридцати лет, как Стэнли забрал первый дневник. С тех пор Форд не видел и не слышал ничего о нем.       Ученый остановил Билла Сайфера, спас мир, и, помирившись с Фиддлфордом МакГакетом, основал институт по исследованию земных и межпространственных аномалий. Он получил славу, признание мирового научного сообщества, заработал деньги для семьи, наконец. Всё, о чем он раньше только мог мечтать, было достигнуто. Но, несмотря на это, Форд так и не смог избавиться от чувства пустоты в душе. Когда волосы поседели, а на лице появились глубокие морщины, он решил, что теперь-то готов. Форд вернет близнеца в свою жизнь, они помирятся, и он наконец-то по-настоящему станет счастливым.       Форд становился слишком жадным, стремясь к тому, что не может получить, и это только еще больше усиливало его желание. Несколько лет назад он увидел заметку в Сплетнике Гравити Фоллз, как некий пенсионер Сэн Рамирез разгромил почти все туристские ловушки в окрестностях, когда закончилось провалом открытие его музея восковых фигур. Это было невероятно глупо, по-детски эгоистично и так «по-стэновски», что Форд вспомнил о давней мечте и заочно простил брата.       В сумрачной полумгле волны лениво плескались о «Стэн’о’Вар», — успокаивающий ритмичный звук, который убеждал, что все будет хорошо. Конечно, теперь он мечтал привезти Стэнли домой на корабле, названном в память о детских приключениях на побережье Атлантического океана. Что может быть более символичным? В детстве его близнец был поражен тем фактом, что вся жизнь на Земле зародилась в воде. Мать описывала мировой океан как место, откуда все смертные пришли и куда когда-нибудь возвратятся. «Возьми этот дневник, садись в лодку и уплыви и как можно дальше. На самый край Земли!» — вот что он сказал брату. А теперь одиночество терзало его.       Гордый Стэнли так и не вернулся после того, как Стэнфорд стал богатым и знаменитым. Нет, близнец откликнулся на его призыв о помощи, доказал, что на него можно положиться, и бесследно исчез, инсценировав собственную смерть, ведь тело так и не нашли.       Стэнли обязан был продолжить свой путь, став автором собственной жизни, не связанной с дурацкими рекламными роликами по телевидению и мелким мошенничеством. Он мог остепениться, устроиться на хорошую работу и даже создать семью. В отличие от старшего брата никогда не был интровертом, радовал улыбкой окружающих и мог озарить собой всю комнату. Возможно, у Стэнфорда еще есть племянники и племянницы. Стэнли всегда был лучше в общении с женщинами. А может, брат вернулся к мечте детства о приключениях? Как бы то ни было, это намного лучшие версии, чем тот замерший бродяга со стрижкой маллет, который ответил на его открытку три десятилетия назад.       Форд вспомнил последний семейный ужин в родительском доме. Фотографию на камине с траурной лентой, с которой улыбался навсегда семнадцатилетний брат. Родители не могли представить Стэнли старше и полагали, что куда бы ни пошел, за ним последуют неприятности. В тот день отец и Шерми разобрали качели, давно сломанные из-за прибрежных бурь и метелей.       Родители с радостью переехали из Нью-Джерси в солнечную Калифорнию, посетив институт единственный раз. Мать сказала, что Форд отлично справился, и явно считала его работы аферой, отец тем более был равнодушен к исследованиям, но его впечатлила финансовая составляющая. Стэнфорд продолжал присылать им деньги, обеспечивая комфортную старость.       Шерми тоже отдалился. Он много лет владел семейным ломбардом, его сын вырос в их доме на втором этаже, в той же комнате, где прошло детство Стэнфорда и Стэнли. Когда умер отец, Шерми смирился, он закрыл ломбард и переехал, чтобы заботиться о матери в последние годы ее жизни. Самое для него, наверное, обидное, что родственники жены отличались прагматичными материальными приоритетами. Им Форд не больно-то и был нужен, когда приезжал в Калифорнию, только и просили: привези, купи, подари.       Внуки Шерми очаровывали — близнецы у них семейное, но на тринадцатилетние старшая двойняшка буквально требовала билеты в Диснейленд. Форд не отрицал, сам виноват, что всегда старался загладить вину за свое постоянное отсутствие подарками.       У них была своя семья! А Форду следовало снова вернуть брата в свою жизнь. Жизнь, где он и его коллеги-единомышленники могут изучать таинственные чудеса мультивселенной, имея гарантированный способ защитить от любой опасности Землю, — она же невероятна.       Невероятна одинока.       Вокруг множество людей, но для тебя никого нет… Нет! Просто его никто по-настоящему никогда не понимал. Он всегда чувствовал себя одиноким в толпе, не так ли? Но где-то на задворках сознания возникла тревожная мысль: «Так мне и надо». Как по-честному признаться самому себе, что всю жизнь был угрюмым претенциозным идиотом, отчаянно жаждущим любой похвалы, хотя и считающим себя лучше всех, потому что окружен болванами, которые не видят его истинного потенциала?       Он не сдастся до последнего своего вдоха, не позволит пустоте в сердце поглотить его целиком. Испытает это чувство. Настолько яркое, что мгновенно наполняет сердце счастьем, заставляя забыть обо всем, кроме любимого человека.       Форд пытался убедить себя, что почти забросил путешествия по измерениям мультивселенной, в свободное от исследований время объездил все континенты и посетил множество стран в поисках давно потерянного брата, а не из страха остаться наедине с собой. Он бежал от гнетущей пустоты одиночества, спасался от осознания собственной ненужности. Все, чего он желал, — обрести внутреннюю опору, найти ту самую родственную душу. По сути, долгие годы его вела лишь одна мечта: он искал того, кто будет его второй половиной, истинной любовью.       Над головой яркой россыпью сверкал Млечный Путь. Около облаков переливались белым и голубым огнем три звезды, образующие узкий треугольник: Альфа, Бета и Гамма. Форд рассматривал древнее созвездие. Спустя столько лет он должен был воспринимать пережитое легче.       Ужас тех дней настолько потряс Форда, что он прислушался к совету МакГакета. После обнародования диссертации «Невероятные аномалии Гравити Фоллз», они усовершенствовали нейтрализатор пространственных вихрей, навсегда отрезав их мир от измерения Кошмаров, и смогли использовать портал без риска. Он открыл успешный исследовательский центр, ставший потом институтом, и управлял им вместе со своим научным партнером. В конце концов, в жизни важен результат, а он получил деньги, славу и международное признание. Почему же сейчас ему было так плохо? Гнетущее, мучительное чувство тоски, которое заполняло все внутри.       Форд снова почувствовал эту боль в груди, которую становилось все труднее и труднее игнорировать. Почему он не мог оставить свою музу, которая обещала весь мир, это чудовище, которое требовало потом помочь его уничтожить?       Бывшая муза и друг — Билл останется в сердце «до конца времен». Такова была их сделка. Стэнфорд Пайнс бунтовал и отрицал это на протяжении тридцати лет. А сейчас смотрел на звезды, чувствуя биение сердца, и хватался за грудь.       — Я оставлю тебя себе, — давным-давно сказал однажды демон в его сне, — а если не согласишься, превращу в золото.       Форд застонал, закрыв лицо ладонями. Все, что он видел, знал и чувствовал, напоминало о Билле Сайфере. То, как солнечный свет пробивался сквозь облака каждый день, боль от кухонного ножа, случайно порезавшего руку, то, как сейчас мерцали звезды, отражаясь в небывало тихой морской воде. Его преследовал призрак единственной настоящей любви. Он же всегда знал! Это казалось невозможным. Это вызывало убогую жалость. Это было абсолютно неправильно. Но после стольких лет отрицания, в полном одиночестве он признался себе, что ему не хватает Билла.       В жизни Стэнфорда Филбрика Пайнса всегда чего-то не хватало. Дело было не в недостатке общения и друзей, желании впечатлить родителей и научного признания. Было нечто, разъедающее его разум. С раннего детства, как Форд понял, что отличается не только лишними пальцами, он решил, что создан для чего-то гораздо большего.       Он сделал Гравити Фоллз своей судьбой. Когда главный герой какого-нибудь романа появлялся в волшебном мире, мудрый старец говорил ему: «Это твоя судьба! Ты родился, чтобы спасти мир». У Форда не было старого мудреца. Его отец ждал только денег и мудростью не отличался.       В лесах у городка лесорубов Форд воплощал в жизнь масштабный проект, с головой погрузившись на несколько лет, но так и не мог доказать свою «Теорию странностей». Поэтому встреча с божественной музой положила начало успешным деловым отношениям. Билл делился с Фордом секретными знаниями, снабжал информацией, необходимой для решения теории об анормальностях Гравити Фоллз, а взамен получил возможность создать разрыв между мирами.       Билл был хитрым манипулятором, капризным и вредным, но в забавном смысле. Форд искренне считал, что все эти странности, которые находил очаровательными, были худшими из его недостатков. Это просто Форд раскусил Билла, смог заглянуть под маску божественной бесстрастной музы и увидел его настоящую игривую личность.       Не говоря уже о буквальной лести, которой Билл его щедро осыпал. Похвалой, которая никогда не была фальшивой. Заискиваниями, которые не являлась тонкой завесой, скрывающей презрение. Билл признал его, его способности и его потенциал! Каким же Форд был доверчивым дураком. И как он мог не хотеть проводить с музой больше времени. Как он мог не мечтать?       После того дня рождения с дохлыми крысами и пьяным караоке Форд постоянно представлял, как Билл приближается к нему, его глаз превращается в рот. Воображение тогда приобрело угрожающие размеры. Только вот их отношения были невозможны по целому ряду причин. Билл — муза, существовал в другом измерении и проявлялся в лабиринтах разума, и эти оба варианта были одинаково непреодолимы для реальной встречи. Он — желтый треугольник, в конце-то концов, в высоком мужском цилиндре и с накрашенным женским глазом.       Форду было за тридцать, когда его впервые по-настоящему поразило это знаменитое чувство, о котором он так много слышал и читал и которое, как оказалось, так сильно недооценил.       Всему, что между ними произошло, было суждено горькое завершение.       Форд отключил портал, но узрел свою истинную музу — увидел чудовище. Он просыпался с загадочными травмами и сообщениями. Билл мучал и насмехался над ним. То, что они пережили вместе, каждое воспоминание, что разделили, каждое открытие и шахматную партию, все приобрело горький оттенок. Университет отозвал финансирование гранта, Фиддлфорд ушел от него, а Стэнли он прогнал сам. Страдая от паранойи даже во сне, Форд понимал, что легче от пробуждения не будет. Он умолял о помощи у мультивселенной, отчаянно и без всякой надежды, как молятся люди, точно знающие, что боги отвернулись. Теперь Билл Сайфер мог съесть его живьем. Он дал 72 часа на то, чтобы активировать портал. Форд потратил время на спасение.       А сейчас во мгле безоблачной ночи под пронзительно звездным небом Форд скучал по нему до изнеможения. Он таскал свое тело из этого мира в другие изменения и обратно, разбивая жизнь на временные отрезки — если не на годы, то на месяцы, пытался заглушить мысли и чувства, но это ему так и не удалось. Кажется, Билл пронизывал все вокруг, продолжая издеваться над Фордом, когда тот смотрел на созвездие Треугольника.       Ученый поежился от ночного воздуха, тряхнул головой, словно стараясь вырваться из воспоминаний. Он попытался молиться, чтобы почувствовать нечто-то великое и всепрощающее, кого-то небезразличного к его действиям и мыслям.       — Господь Бог, ты существуешь там наверху? Ты седой старик с бородой или гигантский розовый аксолотль? — Это больше походило на богохульство, чем на молитву. Голос у Форда дрогнул, сорвался на всхлип, похожий на мольбу: — Если мне суждено прожить в холоде, избавь меня от этой тоски по теплу навсегда.       При этих словах он заплакал, по-настоящему, как никогда еще, — громко, уродливо, навзрыд, с текущими из носа соплями. Осознание пришло так быстро, что сшибло его с ног. Форд прислонился к борту, стараясь отдышаться, рыдания едва прекратились. Обхватив плечи, он сел на корточки и начал биться затылком о стальное покрытие, словно пытаясь вышибить из себя плач. Изо всех сил старался успокоиться, но долго сдерживаемые рыдания вырвались из его груди жутким криком.       Форд кричал от одиночества, потому что все, кому он не был безразличен, им же были отброшены из-за гордости и предрассудков. Он кричал, потому что был моральным уродом и долбанным мутантом среди нормальных людей. Кричал, потому что оплакивал отношения, которых у него с Биллом никогда не было.       Все, абсолютно все, что пришлось пережить за эту жалкую жизнь, было ему невыносимо, от мелких бытовых неудобств до настоящих психологических пыток. Несправедливость происходящего вырвалась в безумные крики. Ярости. Разочарования. Боли. Беспомощности. Отчаяния. И всепоглощающего чувства одиночества.       Когда истерика закончилось, Форд так и остался один. Снова в холоде.       Он поднялся на ноги, вернулся к брошенным картам, к своим исследованиям и поискам брата, обещая не бросать начатое.       У них с Биллом тоже было обещание. Скорее клятва, ведь по условиям сделки говорилось «отныне и до конца времен». Глядя на созвездие Треугольника в небе, Форд понимал, что это чистая правда. Другое место. Другое время. Если душа бессмертна, смерть является лишь переходом, а не концом всему. Будет ли возможно встретиться в вечности с тем, кого он по-прежнему так сильно любит? Форду оставалось только надеяться, что он дождется.       Возможно, это так и будет, потому что Билл сказал, что Форд принадлежит ему, а тот согласился.        «Твой», — подумал он. Это вселяло утешение.       Через несколько дней пришло письмо-приглашение.

***

      Вне зависимости от социального положения и статуса межпространственного преступника и тирана, пациенты Терапризмы, приговоренные к бессрочной кармической реабилитации, реагировали одинаково. Сначала все отрицали, затем, когда становилось предельно ясно, что обвинения не будут сняты, они в расплывчатых выражениях извинялись на сеансах терапии, при этом не признавая своей вины напрямую. И наконец, последний шаг, они бесследно исчезали, перерождаясь в другой форме и в другом времени. Просто невероятно, с какой легкостью эти могущественные космические волшебники, титаны и завоеватели миров повергались в прах.       После того, как Билла Сайфера заперли в отделении оздоровительного центра строго режима, его состояние стабилизировалось, ощущаясь для окружающих жужжанием и потрескиванием, как от неисправной электрической розетки. От боксерского правого джеба Стэнли Пайнса трещины рассекались диагонально, причиняя хронические жжения и покалывания. Оказывается, боль в материальном теле — это совсем не весело, особенно, если регулярно ее испытываешь.       С начала пребывания в Терапризме Билл настойчиво отказывался от участия в сеансах группового творчества и посещения терапевта, коротая время за одиночными бунтами и фантазиями в «Персональном оздоровительном центре» с мягкими стенами и потолком, как будет мучительно долго пытать и убивать здесь каждого.       Однако, иногда у него случалось хорошее расположение духа и потребность поболтать перевешивала ненависть к персоналу, он поднимал тему своего недельного загула в измерении № 46, печально известного как Странногеддон, на сеансах групповой терапии. Будучи экспертом по невербальному общению, он мог понять, как хмурятся даже пациенты без глаз и лица, когда он рассказывал о своих планах освободить изменение. Терапевт с каждым его заявлением невольно отодвигал стул на один-два дюйма, пока не врезался в стену или не вываливался через дверь в коридор ближе к концу экспрессивного монолога демона.       Этой реакции Билл просто не мог понять. Вечеринка, которая будет длиться дольше самого времени, и ничто не будет иметь смысла, где право — это верх, а лево — это пропасть. Жизнь, где никто не станет указывать тебе, что думать и что делать. Дом для межпространственных преступников, изгоев измерений и отверженных, где никому никогда больше не будет больно, не будет грустно, не будет так горько… Сколько миров ему придется еще разрушить, прежде чем кто-нибудь поймет? Никто нигде и никогда его по-настоящему не принимал.       Многочисленные психотерапевты и психологи, а менялись они у Билла бессистемно, пытались всеми средствами, методами и способами склонить к раскаянию, обращаясь к его внутреннему ребенку и воспоминаниям о жизни в родном измерении. То есть, показать всем звезды — это преступление, а ослепить маленького Билли, чтобы он вписался в двумерное пространство и примитивное общество, — это совершенно нормально? Виноваты родители, виноваты врачи Эвклидии, да кто угодно. Но уж точно, не Билл Сайфер. Он здесь был жертвой обстоятельств. Биллу уже порядком осточертело, что все пытались его переубедить.       Он, вообще-то, герой-освободитель. Суть же в том, что он «освободил» себя и остальных из плоского мира Эвклидии и все его за это полюбили. Даже еще больше, чем в детстве, когда мэр окрестил «лучшим ребенком всех времен» и сделал его день рождение выходным. Правда, он всегда был любим и все им только восхищались.       Персонажи антиутопических фильмов всегда побеждали в финале. Они разрушали основы своего мира, безжалостно и бессмысленно уничтожая все, чтобы создать что-то намного лучшее, и все им за это были только благодарны. Потом жили долго и счастливо с седовласым красавцем с лишними пальцами. А Билл Сайфер застрял в Терапризме.       Он опять устроил бунт в столовой с подстрекательством. Потому что чем дольше тебе что-то сходит с рук, тем безрассудней ты становишься, и наконец у тебя чуть ли не возникает желание быть пойманным.       — Не дадим врачам погубить себя! Скажем нет реинкарнации! — Запрыгнув на стол, Билл швырялся едой в бегущий к нему или от него персонал. — Верните свою судьбу!       Никто к нему не присоседился. Все либо игнорировали, либо шарахались от него, пока Билл не начал бросать в обдолбанных лекарствами пациентов пластиковые столовые приборы.       — Трусы!       Групповой терапевт отдал ему свой пудинг. Надо же, подношения треугольному богу. Ладно, когда все тут будет сожжено, этот мозгоправ получит быструю и легкую смерть. Билл снял фольгу с пудинга и бросил его целиком в рот, вместе со стаканчиком.       — Я нонконформист! — заявил он ближайшему пациенту, облизывая фольгированную пластинку, пока тот яростно стирал с себя остатки перевернутого обеда.       — Сайфер, ты долбо… — договорить тот не успел, их повалили на пол подоспевшие санитары.       У главврача отделения при виде Билла непроизвольно начинался тремор.       — Вам присваивается статус «максимальное наблюдение охраны». — Только смотрел он почему-то на группового психотерапевта. — Как вы умудрились устроить такой хаос?       Видимо, этот врач не сам сбежит от Билла, его уволят.       Терапевт еле слышно мямлил извинения и что все уляжется. Он постоянно повторял это выражение, «все уляжется», будто речь шла о непогоде.       — Серьезно, этот скрапбукинг! — Продолжившуюся гневную триаду главного врача Билл уже не слушал.       Скрапбукинг был его основным развлечением. Он составлял страницы «Книги Билла» — истинного бестселлера мультивселенского размаха, если б только его не конфисковали после «Часа декоративно-прикладного искусства». Получив копию его терапевтического дневника, даже бывшие приспешники не вышли на связь. Чего удивляться, он эоны обещал им самую бесшабашную вечеринку с игровой площадкой с целую вселенную, а в итоге они несколько дней просидели под куполом в заштатном городке. Хотя бы Джезельбраум начала эвакуацию из рушившегося измерения Кошмаров.       Теперь Билла отстранили от участия почти во всех мероприятиях, его расписание стало весьма свободным. Большую часть времени он проводил в одиночной палате, строя планы мести и посещая сеансы терапии. Складывалось впечатление, что никто не мучился в Терапризме так, как он. Совершенно бессильный, Билл закатил очередную истерику.       — Знаю, в Терапризме очень тяжело, — начал сеанс групповой психотерапевт, добровольно вызвавший его на индивидуальный прием после Сферы Покоя. — Но реинкарнация станет шансом смириться с тем, что случилось, и начать жизнь с чистого листа.       Билл моментально почувствовал онемение от раскола под глазом. «Смириться и начать жизнь с чистого листа» — звучало, как завуалированная форма доведения до суицида.       Терапевт перевел взгляд на плакат с радугой на стене «Всегда будь позитивен!»:       — Поверьте, все уляжется. У вас есть способность к позитивным переменам.       Эти перемены могли бы продвинуть Билла по программе, приблизив на шаг к смерти, а у него была масса причин сохранить свой раздражающий характер и эту жизнь.       Он потратил миллионы лет на накопление сил и власти. Главное разобраться, для чего они нужны.       — Ты же понимаешь, что этот сеанс — пустая трата моего и твоего времени? — ласково заулыбался Билл, насколько это возможно веками. Статическое электричество замерцало на трещинах сквозь комбинезон. Он едва мирился с фэшн-катастрофой: оранжевый на ярко-желтом.       — Вовсе это не пустая трата времени, — горячо возразил терапевт. — Это поможет. Вы же разбиты.       Билл искренне посмеялся бы над абсурдностью, не начни болеть раскол. Ему пытались помочь врачи Терапризмы, космический аксолотль, а самым первым детский офтальмолог в Эвклидии. Какое у них всех было странное представление о помощи.       — Зачем менять то, что не разбито? — Билл почесал трещины под комбинезоном, чтобы унять боль. — Я в полном порядке.       Однажды кто-нибудь вытащит его отсюда. И поскольку Билл Сайфер всегда щедрый на милосердие, он даже сохранит этому никчемному психотерапевту жизнь. Может, тот заложит новый культ Шифровальщиков.       — Я хочу сменить тему, — наконец сказал Билл.       — Конечно, без проблем. Стэнфорд Филбрик Пайнс подал прошение, наша администрация одобрила видеозвонок.       На несколько секунду Билла замкнуло, он будто помертвел. Миновали мгновения пустоты, помехи, как на экране, стена шума. Затем Билл рывком вернулся к жизни с резким, сдавленным звуком — не совсем смешком и не совсем всхлипом.       — Шестопал?       Испуганный терапевт даже слова вставить не успел.       — Так, так, так. Этот парень — квинтэссенция отсутствия харизмы, абсолютное непонимание социальных сигналов. Он совершенно не способен общаться с кем-либо за пределами научных кругов. — Главное, раскол больше не болел, Билл почувствовал тепло.       А еще такие люди, как Шестопал, обычно обожали похвалу. Какое удачное стечение обстоятельств для Билла — социально неловкий гений, мечтающий изменить мир. Проблема в том, что тридцать лет назад и во время Странногеддона он все поставил на Стэнфорда. Билл был рисковым игроком. Если б не безнадежность нынешнего положения, он больше не хотел бы иметь дел с Шестопалом, его мелочной местью.       — А-а-а! Помогите! Симпатичный одноглазый демон пытается захватить мир и убить мою семью. Он посадил меня на цепь и спел серенаду, играя на рояле. — Говорить такое вслух не следовало.       С воспоминаниями что-то внутри Билла похолодело. При их последней встрече, перед тем, как все грандиозные планы Билла рухнули, лицо Форда застыло в ужасе и отчаянии. Он разве что не кричал о том, чтобы всему этому пришел конец. Ни малейшего намека на воспоминания о былых временах, проведенных работая вместе. Ни капли стремления к жизни, полной абсолютной власти и вселенского могущества. Никакого желания воссоединиться со своей музой.       Шестопал больше никогда не пожмет ему руку. Он не бросит любимую семью, не предаст родной мир, не оставит свои моральные принципы.       — В самом начале мы очень хорошо ладили. — Признаться в том, как он боялся уязвимости и страдал от страха быть отвергнутым, было для Билла немыслимо.       — Мне кажется, Фордзи был единственным, кто хоть немного меня понимал.       Его поразили собственные слова. «Единственный» — насколько отчаявшимся он стал.       — Люди готовы рискнуть всем ради прекрасного мгновения, — сказал психотерапевт. Его голос прозвучал так искренне, что Билл невольно усмехнулся.       Все равно терять ему больше было нечего. *** флешбек ***       — Слушай, терапевт, вы с Джезельбраум что-то попутали, это не 46-е измерение.       — Да какая тебе разница, Замочник? Пошли, подбросим шестопалому приглашение в Терапризму. Он же в Билла такой совсем влюбленный!

***

      Довольно банальный факт: если дома у тебя никто на иврите не говорил и в школе его не изучали, то знать ты его не будешь.       Эта история была стара как мир. Дома у Форда за волосы друг друга не таскали и синяки не ставили, но нормальных взаимоотношений между членами семьи не случилось. А ребенок, тем более замкнутый, выросший в среде, где не было тепла и общения, став взрослым, не поймет вообще, как люди между собой взаимодействуют и разговаривают.       Что, если ты кому-то важен и интересен? Что, если этот кто-то ищет возможности поговорить и провести время с тобой, сказать что-то тебе хорошее? Для человека, который провел детство в атмосфере любви и дружбы, эта ситуация не является чем-то новым.       Это Форд видел внимание и нежность только по телевизору и принимал их за спецэффекты. Поэтому любая заинтересованность хоть сколько кого-нибудь в нем воспринималась как невероятное событие, которое случается раз в жизни, а возможно, не произойдет никогда. Скорее всего, никогда, если он считал себя шестипалым уродом.       Письмо пришло из Хогвартса, «Ты волшебник, Гарри!» — Поттер не задавал вопросов по поводу того, насколько хороша школа магии с академической точки зрения.       Вот и Форд в предрассветной мгле, сидя во внутреннем дворе на ступеньках института, смотрел на письмо, коммуникационное устройство и персональный допуск в Терапризму. И вопросов к тюрьме в измерении № 5150, замаскированной под терапевтическую клинику для реабилитации умерших преступников, у него особо не возникало.       Да, он снова плакал. Строки в письме-приглашении с краткой информацией о состоянии мистера Сайфера были словно малокалиберные боеприпасы. Они преодолели сотни измерений в конверте и спустя время разорвали жизнь Форда на до и после.       Ему немного стало известно о нынешней ситуации Билла: неудавшийся конец света в параллельном мире, одиночное заключение, предполагаемая травма, лишение всех магических сил и способностей, а главное — угроза реинкарнации в примитивную бессознательную форму жизни. Все это указывало на то, что больше всего на свете Билл хотел из Терапризмы выбраться. Если бы существовал способ гарантировать, что он не начнет Странногеддон, Форд помог бы ему это сделать.       А еще Форд вынашивал мрачные теории: он был удобным вариантом, одиноким старым человеком с нужными знаниями и опытом путешествий по измерениям, которого можно использовать, ведь обаяние Билла всегда для него будет непреодолимой приманкой. Форд всей душой ненавидел эти подозрения, потому что они были уродливыми истинами. Если он сохранит рациональность мышления хотя б на минуту, возможно, сможет избавиться от письма и вздохнуть с облегчением.       И так по кругу. Форду казалось, будто он оплакивал уже не Билла, а себя. Свою собственную жизнь. Все в нем восходило к бывшей музе. Если он вытеснит его из сердца, ничего же не останется.       Форд смахнул слезы со щек, вытер руки о мятый лабораторный халат. Неужели, это будет самое предсказуемое продолжение их истории: Форд, преданный как собака, бросает все и спешит услужить, а Билл берет и берет.       Стэнфорд Филбрик Пайнс, всемирно признанный гений и исследователь мультивселенной, сидел, сгорбившись, на ступеньках основанного им института, совершенно и абсолютно один.

***

      Полностью отрешенный, Форд смотрел, как при видеосоединении загружается вступительная заставка. В ней медленно исчезал обманчивый розовый цвет Терапризмы, обнажая ее истинную форму, больше похожую на мозг, предназначенную для подавления и контроля пленников. Жуткие огоньки вспыхивали и заблудившимися синими молниями пробивались сквозь массу, несясь, словно импульсы от болевых точек.       Голубой мерцающий шрам Билла вызывал такую же фантомную пульсирующую боль. Глядя на него по видеосвязи, Форд не знал, с чего начать и что сказать.       Биллу тоже не сразу удалось поверить, что глаз его не обманывает, и это действительно Шестопал. Он выглядел еще старше: полностью седые и поредевшие волосы, землистое, но чисто выбритое лицо, шея обвисла, а вокруг глаз залегли глубокие морщины. С возрастом он стал меньше, чем прежде, будто высохший лист.       — Что с тобой произошло? — тихо спросил Форд, встретившись взглядом с очень нервно выглядевшим треугольником.       — Ничего такого, чего я не заслужил, — резко ответил тот.       Наконец-то его увидели таким, какой он есть: псих, наркоман и неудачник в космическом реабилитационном центре.       — Билл, зачем ты со мной связался?       — Похвастаться, что даже в оранжевом смотрюсь моднее, чем ты.       Форд с трудом подавил смешки:       — Ты сейчас точь-в-точь как Фиддлс!       — Что, уже успел сойтись обратно с этим деревенщиной? — Билл планировал оставаться невозмутимым, но сейчас завизжал на невыносимых частотах.       — Мы всегда вместе работали из научного любопытства, он мой партнер по исследованиям, — оправдывался совершенно растерянный Форд.       — Ну конечно! Из научного любопытства человек проезжает сотни миль, оставляя жену и ребенка под Рождество, и делает подарки своими руками партнеру по исследованиям. Удивительно, как же это их семья пошла прахом?       — Билл, ты вообще о чем? Их союз с женой крепче крепкого. И Тэйт всегда поддерживает. — Форд хотел было добавить, что заказал в судостроительной компании сына МакГакета проект корабля для своих морских странствий, но осекся и начал рассказывать про Институт исследований аномалий.       Время для Билла уплывало в какие-то черные дыры. Он словно наблюдал, как седели каштановые волосы Форда — цвет распространялся по каждой пряди, пока вся голова не стала серой. Морщины врезались в его лицо, и кожа начинала обвисать, а преданный взгляд сменился на обиженный и хмурый.       Потому что Шестопал перед ним был не из измерения № 46!       Способность этого человека к саморазрушению в погоне за знаниями была почти восхитительной в каком-то извращенном значении, которым мог наслаждаться только демон. Почти, потому что Билл признавал: с деструктивными наклонностями данного Форда было невероятно сложно справиться. Ученый работал, несмотря на изнеможение и голод, чтобы закончить любой не столь важный расчет по проекту вселенского портала. Да, Билл был садистом, и ему в целом нравилось наблюдать за мучениями других, но существовала огромная разница между хорошо срежиссированным страданием, наполненным смыслом, и скучным наблюдения за тем, как кто-то медленно разрушает себя из-за небрежности. Оставив Шестопала на произвол судьбы, Билл неизбежно обнаруживал его через несколько дней, лежащего без сознания за столом, не сделавшего ничего полезного. В первый раз это было смешно, во второй — слегка забавно, но с третьего стало надоедать.       Приходилось тратить время и силы, уговаривая Форда отвлечься от работы, потому что каждый раз тот сопротивлялся. Демон, вселяясь в разум, буквально заставлял его отдыхать. И вот так, развлекая шахматами и задушевными разговорами, Билл годами управлял гениальной катастрофой по имени Стэнфорд Филбрик Пайнс.       Биллом Сайфером руководил лишь деловой интерес, а не личные симпатии. Безусловно! Да, он потратил больше года на дружеское общение, прежде чем даже предложить проект портала, но это была всего лишь тактическая уловка, а вовсе не искреннее желание проводить с Фордзи все свободное время. Он нашел себе на Земле домашнего питомца… Преданного последователя? Нового приспешника? Будущего наложника? Трофейного мужа? Сопровителя?       — Втрескался, недопирамида желтушная!* — Как же не только вдрызг пьяной Пиронике, всей его банде досталось.       Однако, Билл признавал, качество исследований и строительства портала имело первостепенное значение. И будь он проклят, если проект провалится. Тем более, под рукой был Стэнфорд из парольного измерения № 46, куда более организованный и собранный. Его привлекали логика и критическое мышление. С этим аромантическим пансексуалом не стало никаких проблем и тем более плохо скрываемого влечения.       Форд Пайнс из измерения № 46 с трудом освободился от цепей, что сковывали его с Биллом, и начал все с начала только благодаря поддержке своей семьи, которая всегда его признает и примет.       Форд Пайнс же, что сидел по ту сторону экрана, к настоящему времени стал признанным кумиром научного сообщества и, вместо туристской ловушки, его хижина превратилась в успешный исследовательский институт. Вот куда привели мечты — этот Шестопал должно быть в восторге от своей жизни, он стопроцентно счастлив.       Вокруг будто ревел космический ветер, чем больше Форд рассказывал, чем более далеким казался Биллу его голос. Родители говорили, что это чувство пройдет, если он примет назначенные лекарства. Билл и сейчас ощущал себя слишком маленьким и плоским, скованным пространством окружающего мира. В Эвклидии все думали, что он сошел с ума, твердили: все, что он видит, — иллюзия. Но звезды трехмерного измерения были прямо перед ним, как и Форд теперь. Нужно просто дотянуться!       Вырвавшийся из него долгий одинокий скорбный стон разнесся эхом.       Для Форда этот звук оказался невыносим: накатившее изнутри гнетущее, мучительное чувство тоски было до боли знакомо, но он никак не мог понять, откуда оно взялось.       — Моя муза? — Форд выглядел потерянным, словно не совсем понимал, что только что произошло и, главное, как он вновь назвал Билла.       Но этот титул, чистый и безупречный для такого существа, Билл с готовностью принял, потому что всегда оставался для Форда намного ближе, чем предполагал.       — Ты, конечно, можешь сказать «нет» на мое предположение. Я еще не до конца все продумал. Но что если отсрочить перерождение моими визитами в Терапризму? Под видом того, что я обеспечиваю тебе эмоциональную поддержку и помощь в соблюдении назначений врачей. — Голос у него прерывался и дрожал от волнения, широко раскрытые глаза были полны прежнего обожания.       Билл всматривался в его лицо, и знал, чего Форд на самом деле ищет, — принятия и понимания, доказательств, что он больше не одинок. Он мог бы подвести его к краю обрыва и приказать прыгнуть, а тот бы все равно спросил, как высоко. Этот преданный взгляд — большие карие радужки, увеличенные сквозь линзы очков, снова были полные надежды и ожидания похвалы от любимой музы.       Билл хотел схватить его, обвить руками несколько раз, как удав, и заглотить целиком. Тогда Форд был бы в его власти и не смог бы от него сбежать, куда б ни попытался. «Моё, моё, моё» — он больше никогда и ни за что его не упустит.       Нужно было лишь разобраться с одной досадной неприятностью:       — Фордзи, ты обязан меня отсюда вытащить.       — Нет, ты не можешь вот так просто меня об этом просить, — затараторил Форд, его голос стал слегка заикающимся и растерянным: — Я посвятил годы твоему обману. Я видел в тебе друга, которому можно безгранично доверять. А все то будущее, что я строил рядом с тобой? Для тебя это тогда ничего не значило! Теперь ты требуешь моей помощи?!       — Тсс! Да не возмущайся ты так, а то звонок прервут.       Форд сник, откашлялся, но сделал, как ему велено. Он сразу твердо решил не помогать Биллу восстанавливать прежнее могущество. Этот треугольный демон уже тысячу раз достиг дна. Действительно, насколько ему могла помочь кармическая реабилитация?       — Тебе хоть что-то тут идет на пользу? — спросил он у Билла после паузы.       Тот посмотрел по сторонам, точно хотел удостовериться, что его хорошо слышно:       — Конечно!       — И в чем это проявляется?       — А я еще не дошел до той терапевтической части программы, где нужно делиться опытом, — подмигнул веками Билл.       Ему очень понравился искренний смех Шестопала, урчащий и такой глубокий.       — Я по тебе скучал, — наконец-то признался Билл. Кажется, он неосознанно продвинулся в этой чертовой терапии, но встреча с Фордом того стоила.       — Ты всегда находишь меня, когда я в полном отчаянии, — невольно вырвалось у того.       Они еще немного поговорили о том, кем Форд стал. Тот как мог, старался изложить краткую сводку: кризис среднего возраста, борьба с пьянством, беспросветное одиночество, поиски брата и готовность к завершению научной карьеры. Билл терпеливо слушал, в то время как из Форда по капле сочились горькие слова, а потом и сам рассказывал. Об Эвклидии, о звездах, о своем глазе, об огне и предсмертных криках, об измерении Кошмаров… Они говорили обо всем.

***

      После дня рождения внучатых племянников Форд вернулся в Гравити Фоллз. В начале сентября стояла идеальная солнечная прохлада. С каждым днем листва становилась все ярче, превращая городок в красочный переполох.       Форд сидел за деревянным столиком кафе Едорубы и слушал музыку, льющуюся из старого автомата с пластинками. Песня Веры Линн внушала горькую надежду. Напротив, заказав самую большую булку и сладкую газировку, расположился здоровенный детина. Хесус Рамирез чем-то походил на гигантского крысенция из измерения, населенного разумными сусликами.       Он представился Зусом и положил на исцарапанный столик первый дневник Форда. Его бережно хранили как семейную реликвию: сначала Стэнли, а когда его не стало два года назад — приемный сын.       Брат действительно начал новую жизнь. Выполнив поручение Форда, он расстался с личностью Стэнли Филбрика Пайнса и в каком-то смысле распрощался с прежней версией себя.       Поначалу его занятия ограничивались мелкой торговлей, потом он открыл собственное дело, связанное с туристской ловушкой. Официально оформил отношения, взяв фамилию супруги Рамирез и, хотя их брак распался, они оставались друзьями. Она снова вышла замуж, родила сына, но и этот брак развалился: второй муж, увлеченный боями без правил, покинул семью. Когда она трагически умерла, Стэнли сделал то, что посчитал единственно правильным: он усыновил Зуса и воспитал его, как если бы тот всегда был его собственным ребенком.       Форд так и не нашел в себе сил навестить могилу брата, когда узнал, что тот собирал газетные вырезки и журнальные статьи, где мелькало его имя. Он лишь надеялся, что уйдя от Пайнсов, где его не воспринимали всерьез, Стэнли стал счастливее.       Забирая свой дневник, Форд решил упомянуть Зуса в завещании — это самое малое, что он мог сделать. Так же, как и оплатить обучение внукам Шерми в лучших колледжах, где они смогут овладеть профессией своей мечты.       Вечером Фиддлфорд постучался к нему и спросил, можно ли поговорить. Он обвел взглядом беспорядок в кабинете, разбросанную одежду и походную сумку, заваленный разрозненными бумагами и чашками с недопитым кофе стол.       — Что, седина в бороду, бес в ребро? — весело ухмыльнулся во все лицо МакГакет.       — О чем ты? — Форд поднял с пола лабораторный халат, который и без того был измят и заляпан, и принялся комкать в руках.       — О том, что понадеялся, — он подошел к нему и ткнул пальцем в грудь, — что ты впадешь в маразм позже меня.       — Филлдс, я…       — Участвуешь в акции, — перебил тот, посмеиваясь. — Сойдись с Билом Сайфером снова и получи МРТ своей гениально тупой башки в Терапризме бесплатно.       Форд крепко обнял его, по-дружески похлопывая по спине.       — Мы навсегда останемся старыми товарищами, — ответно заключил его в дружественные объятия МакГакет, — но я выставляю максимальную степень защиты на портале и информирую все доступные измерения по протоколу.       — Спасибо, что все понимаешь, — сказал Форд на прощание.       — Не слишком увлекайся там геометрией, а то так и до семейной терапии дойдет.

***

      В мыслях мистера Сайфера был не давно привычный хаос, там проводился настоящий кафкианский маскарад. Множество его копий — мини-Биллов под звездами орали и бегали по разбросанным деталям разных порталов, горящим остаткам материи и осколкам плоского измерения. Билл в костюме графа Дракулы играл на органе и пел «Боже, царя храни», пара неподалеку изображала Джека и Роуз, держащихся за руки среди обломков «Титаника», мимо них прогарцевал Билл-единорог. Квартет Биллов сидел, как на групповой терапии, и обсуждал недостатки Стэнфорда Пайнса. Билл, возомнивший себя главным, подлетел к ним, выхватил стул из‑под кого‑то и принялся бить им остальных.       — Я знаю, что не заслуживаю, но я любим, — сказал он, обращаясь ко всем.       Вокруг раздался хор пораженных возгласов и вздохов, а психотерапевт навернулся со стула. Потому что Билл сидел на сеансе с группой.       Снаружи послышались грохот и ругань. Какое удачное стечение обстоятельств.       Что-то приближалось. Он это почувствовал. Чудо. И оно было уже почти здесь.       Сигнал вызова пациента раздался из динамиков на стене.       — Завидуйте, одинокие лузеры! Это за мной! — радостно заорал Билл, вскакивая. Странно, трещины не болели. Раскол не беспокоил его с тех пор, как он узнал о Шестопале после их разлуки.       Форд ворвался в вестибюль «Отделения пространственных тиранов» с миллионом мыслей в голове, отмахиваясь от криков охранников, требовавших остановиться и дождаться проверки безопасности. Он ощущал себя так, словно парил в воздухе, и не мог сдержать улыбку. Его чувства оказались сильнее него самого.       Билл выскочил навстречу из-за поворота коридора. Он сделал несколько быстрых шагов, а потом побежал, смеясь так, как еще никогда на памяти Форда не смеялся, — перевозбужденно, взахлеб, словно не мог поверить, что это происходит на самом деле. Билл подпрыгнул и притянул его к себе длинными руками.       Из самой глубины сердца Форда вырвались два слова — искреннее воплощение преданности:       — Моя муза.       Большие, по сравнению с человеческими, веки-губы потянулись навстречу. Еще мгновение назад Стэнфорд с трудом принимал происходящее как реальность, а теперь застыл в полной растерянности: Билл Сайфер, муза, друг, единственный в душе и сердце хотел поцеловать его.       Форд понятия не имел, что ему делать. Он никогда прежде никого не целовал, а тут — последний эвклид. Он дернулся вперед, приоткрыв губы, и две маленьких руки с цепкими пальцами, как у енота, обхватили его голову сзади, сжимая затылок.       Наклонившись навстречу поцелую, Форд закрыл глаза. Билл буквально пожирал его лицо веками, восторженно урча. Ощущение было странным, но удивительно приятным, словно Форд дотронулся до экрана с помехами, — завораживающий белый шум на границе между реальностью и хаосом. Он подумал, что если их с Биллом поцелуи всегда будут такими, ему захочется повторять их как можно чаще.       Поцелуй оставил после себя след, похожий на легкое покалывание, как от статического электричества. Едва уловимый, но теплый, он согревал где‑то внутри, заполняя пустоту и даря счастье.       Ученый аккуратно и нежно обнял свою музу, боясь разрушить хрупкую магию момента.       — Что за ужас здесь творится? — взревел главный врач отделения. — В Терапризме запрещены близкие контакты третьей степени. Исключение только у кровных и официально зарегистрированных родственников.       — А можно это как‑то оформить? — спросил Форд. Он неизменно выдавал неадекватные реплики, не задумываясь, как отреагируют окружающие.       — Конечно! У нас даже маленькая часовня есть! — Групповой терапевт восторженно захлопал в ладоши, чуть ли не прыгая от радости.       Билл же решил, что ему нужны новые приспешники, тем более с медицинским образованием.       Они с Фордом посмотрели друг на друга и сказали в унисон:       — Жените! *Я продолжения фанфика «Проблемы с гуманоидами» с 2016 года жду)