Paint it, Red

Кихуну было восемь, когда он впервые попробовал закурить окурок, оставшийся после охранника младшей школы, вместе с Чхо Санву — и в этот же день он впервые принес домой котенка. Серый ком свалянной шерсти попался ему после уроков. Небесно-голубые глаза слиплись от какой-то инфекции. Мать заставила вернуть животное в ту же подворотню, откуда «он это достал», а узнав о курении, пообещала засунуть сигарету горящим концом в рот, как только отец вернется с работы. О Мальсун всегда была уставшей, властной женщиной. Господин Сон — тогда еще был жив. Обожженные губы, язык горели адской болью, но восьмилетний Кихун не замечал этого: куда больше он рыдал от того, что котенок смотрел слипшимися глазками, снизу вверх, как на предателя. Сон Кихун пошел на поводу у своей доброты. Он получил ожог, шрамы, обиду — но прежде всего, урок; хотя он не был приличным учеником, и даже этот урок вскоре забылся в череде мальчишеских шалостей. Спустя время, он притащил домой больную собаку. Сломал велосипед, скатываясь с сеульского склона. Белесая умирающая рыбка, найденная им в уличной луже в тринадцать, щекотала руки чешуей. В его детстве в школах еще били линейками, ладонями и тетрадями, если ты решался огрызнуться. У учителя по естествознанию, господина Пака, была тяжелая рука. Болел палец, укушенный летучей мышью со сломанным крылом: бедолага забилась ночью в его комнату. Нос, сломанный школьными хулиганами из-за защиты Кихуном одноклассника, пришлось вправлять в больнице — мать долго ругалась. Больше на сына, чем на других детей, конечно. Жизнь человека — лоскутное одеяло из кусков разного цвета, узоров и размеров. Так уж вышло, что лоскутки, уроки, Кихуна были красными. Красный — цвет крови, что течет из ноздрей, и горячей несправедливой обиды, что грызет дрожащие кости изнутри. Красный — цвет помады, улыбающихся ртов; то есть, обещания «незабываемой ночи» тоже бледно-алые, потому что у новеньких девушек голосок еще дрожит, они не до конца осознают, где оказались, и замануха их не такая красочная. Красные — диваны в общей гостиной, где клиент выбирал тебя, словно свой ужин в супермаркете. Полная мяса вырезка всегда стоит дороже: самой молодой девочке здесь всего двадцать, ее ценят и часто «арендуют», и как бы ни пытался Кихун поддерживать ее историями из молодости и шоколадным молоком, от одной мысли об этом выворачивало. У него была теория. Больше всего его самого ценили любители сухих, жилистых стейков. Больные идиоты. Красные — говядина, свинина, упаковки презерватиров в тумбочках, торшеры, царапины, особо болезненные гематомы, вывеска этого места и даже район, стыдливо прячущий нос в закоулках молодежного иностранного Итэвона. Иногда, в часы сна где попало, Кихун вскакивал с болью во всем теле. Бросался к зеркалам. Ему снилось, что вместо жеста доброй воли, работы здесь, Ким Чонгрэ все-таки сдержал свое обещание — и теперь в одном глазу у него красовалась гадкая, незаживающая, вечно влажная пустота. И она тоже была красной. Темно-красной, если точнее: выскобленная глазница не смогла покрыть и трети его долга. Если кошмары продолжались, Кихун видел в них даже желе вынутой печени — но как будто бы со стороны, шмат почти черного мяса лежал в медицинском лотке, а сам он был распят в каком-то подвале; так в фильмах изображают душу после смерти. Он боялся дня, когда его тело разорвали бы по кускам. Упаковали в стерильные холодные пакеты и «подарили» его глаза, до сих пор помнящие того котенка, кому-то живому. Так что, пожалуй, в каком-то смысле Сон Кихуну повезло. Верящая в Будду и перерождения мать бы сказала что-то о карме. Она всегда заговаривала именно о ней, когда Кихуну везло, он напивался, дрался в барах или выигрывал деньги на скачках. К своей первой встрече с Хваном Инхо Кихун работал в борделе, чье название не запоминал из принципа, уже третий месяц: стирал простыни и раздвигал ноги. Открывал рот, когда попросят. Молчал, если платили за покорность. Иногда на кухне требовалась помощь; помимо мяса, это место предлагало и простейшие блюда, а нечастые вылазки в город он стал использовать для пополнения запасов кимчи, шоколадного молока и других мелких «радостей» для младших… коллег. Это слово лежало на языке отвратительно, как живой осьминог, впрочем, другого Кихун не придумал. За три месяца до Хвана Инхо — кстати, в их первый раз даже трусы, обычные хлопковые боксеры, у него оказались темно-красными, и он не удержался от смешка, — Кихун разговаривал с матерью за завтраком. Уже вечером они заставили соврать о том, что он уезжает работать на Чеджу. В записке. Пережила ли все такая же властная, уставшая О Мальсун эту записку? Три месяца назад к нему подсел в метро мужчина. Прохладно-учтивое лицо и костюм рождали ассоциации с продавцами техники и религий, однако мужчина оказался благодетелем с квадратиками ттакджи, непонятной визиткой — и рука его была даже тяжелее, чем у учителя Пака. Он выведал о Сон Кихуне непростительно много. Сейчас, должно быть, молодежь называла таких людей «сталкерами». Кихун швырнул визитку в урну из вредности: и легкого чувства, что заработанные сто тысяч вон каким-то образом покроют все его долги. Три. Месяца. За это время кто-то хотел душить, кусать и бить его — безликий владелец не останавливал, но повышал цену за каждый час. Однажды юноша смущенно попросил разыграть целый спектакль. Отца и сына. Все кончилось тем, что «сын» жестоко выдрал своего «отца», заломав тому руки и вогнав член аж до лобка. После Кихун всегда вспоминал лицо и член юноши с догадками, какая история стояла за его фантазиями. От образа искаженного стыдом и отвращением личика узнавшей Сон Каён не отвлекала даже боль: укушенная, чтобы не разрыдаться, губа и спирт на свеже-алой царапине щипались. Три месяца — достаточный срок, чтобы сойти с ума. Умереть, быть разобранным по частям, покончить с собой. Как бы он ни старался, но у Кихуна никогда не получалось узнать, чем занимался три месяца назад — да и вообще по жизни — Хван Инхо. Красивое, теплое имя: словно море под солнцем или медовая дальгона во рту. Хван Инхо был другим. Для начала, он никогда не принуждал Кихуна. В отличие от большинства других клиентов, никогда не пытался унижать, издеваться, насиловать, калечить; со временем после секса, который он всегда арендовывал на всю ночь, но ограничивался парой раундов, даже сам стал предлагать… Ну, к примеру, посмотреть фильм. В этом месте имелся стандартный набор: смазка, контрацепция, пару пластмассовых секс-игрушек сомнительного качества и чистоты в комнатах. Пиво, снеки в мини-баре — за них клиенты доплачивали — и химозные гели с запахом малины в ванной. Но коллекция дисков состояла сплошь из порно. Лежа рядом, Инхо спросил, какие фильмы ему нравятся. А в свой следующий сеанс, ровно через неделю, будто он работал на стабильно-важной работе, о которой простой проститутке знать не полагалось, притащил разлезающуюся коробку — в ней были американские вестерны, комедии Эдди Мёрфи, ужас кайдзю и слезоточивые корейские фильмы о семье и послушании. Кихун отблагодарил его — неуместным «мужским» рукопожатием и чуть более уместным отсосом. Годзилла на экране крушила небоскребы, словно ребенок — игрушечные пирамидки, а толпы людей надсадно кричали по-японски. Слюна хлюпала, заливая член тягучими нитками. Ладонь Инхо в его волосах почему-то дрожала. Еще Инхо часто расспрашивал его; сам, естественно, молчал куда больше. Это были не те расспросы, от которых бугрилась мурашками кожа — вроде того коммивояжера со станции или странных, параноидальных клиентов — но и не то молчание, с которым его трахали, будто отверстие в пустоте. Инхо не возражал взять его между бедер. Об этом просил сам Кихун, если предыдущий клиент оказывался слишком ретив: объяснять было почти физически больно и немного — неловко. Дешевая душевая кабина из грязно-белого пластика и стекла едва вмещала двоих. Пар забивал глаза, уши, рот, легкие, как вата. Но побагровевший от возбуждения член Инхо между бедер был горячим, а поцелуи, оставленные у кромки волос — отчего-то холодными; Кихун силой отгонял от себя ассоциации с губами трупа, и прогибался больше, глубже, несмотря на возрастную боль, пальцы скользили по мокрому кафелю, словно по льду. Среди грязно-бордовой простыни его жизни Хван Инхо был черной кляксой. Черные — его расширенные во всю радужку зрачки, до смешного напоминавшие взгляд котенка в переулке, «будто у наркомана», просилось сказать Кихуну, но он лишь смущался его комплиментам и смеялся над неумелыми шутками; черные — дешевые джинсы, рубашка, пиджак, пальто. Черные ночи, в которых он приходил, чтобы взять его быстро, но бережно, как брал бы умершую когда-то давно жену. Об этом рассказал сам Хван Инхо. Однажды. Он не запомнил, когда. Кихун сглотнул: ведь печень, разрушенная циррозом, была сморщенной, точно головешка после пожара, тоже черной и тоже — дешевой. Пожалуй, не было ничего удивительного в том, что случилось. Мысль эта пришла спокойно. Легко. Просто, так приходит разве что смерть к спящим старикам и лежащим в коме; ведь Хван Инхо был другим. Прореха в красной ткани, ведущая в неизвестность — но даже неизвестность лучше его жизни здесь, этого трехмесячного существования, в которое он не позволял себе плакать. «Наверное, я влюблен в Хвана Инхо» — решил для себя Кихун, протяжно выдохнув горечь в потолок. В груди, животе, бедрах и даже подошвах стоп защипалось, и поначалу он чуть не выронил сигарету, которой дымил на своей койке. Серая комната, «его комната», из мокрого бетона и с замазанным высоким окном не пропускала света, зато за стеной отлично слышались смешки и женский плач. Задрапированный дырявым пледом диван почему-то постоянно пах спермой. После этого осознания в жизни Кихуна… Ну, на самом деле, поменялось немногое. В следующий раз, перед уходом Инхо он потянулся поцеловать его в губы. Это казалось верным решением, ведь именно так выражают влюбленность. Свой первый поцелуй он уже забыл; зато здесь мужчины часто пихали свои языки ему в рот. Они вылизывали нёбо, шею, грудь и порой — даже между ягодиц, будто хотели трахнуть всюду или не могли насытиться уставшим, вялым телом. Инхо не оттолкнул его. Тем не менее, лицо его сделалось каким-то волчьим — пальцы осторожно легли на запястье с синяком. Кихун любил повторять: «не переживай, Инхо-я, у меня высокий болевой порог»: универсальная фраза, для секса и для успевших уже позеленеть следов. «Все говорят, это полезно для шлюхи». — Кихун-ши. Скоро я хочу забрать тебя отсюда, — язык юркнул вдоль сжатых несимметричных губ. Должно быть, Кихун оставил там вкус съедобной смазки для минета, искусственная приторность фруктов, когда целовал, — ты готов? Хван Инхо не оставил ему ни шанса ответить «нет». Хван Инхо был и таким — он умел отсчитывать человеческий пульс, определять, когда ему врут, будто сложное устройство полиграфа в человеке из плоти и костей. В такт с сердцем у Кихуна дрожали глаза. Но улыбка растянула рот: — Да… Господи, Инхо, да. — он обнял Инхо уже у темно-красной двери спальни, голый после секса, как был. У него неприглядно стекало по ногам. Ломило кости: сорок седьмой день рождения пришлось праздновать в борделе, и он не смог вернуться к матери, но возраст, кажется, слабо умалял клиентов. Инхо уходил глубокой ночью: когда даже вышибалы на входе клевали носом, а темнота поглощала Сеул, начиная с последних этажей небоскребов чеболей, словно голодные приливы нефти. На Итэвоне же всегда было до приступов эпилепсии ярко. Разноцветные вывески баров, ночных клубов, норэбанов и заведений категории этого сулили такую же яркую, шумную ночь. Инхо здесь как будто бы не нравилось. Однако он продолжил приходить — всего один раз. В день, когда Инхо пришел за ним раз и навсегда, Кихуну покрасили волосы. Приказ владельца заведения, сказала Пак Хэра, старая уборщица, повидавшая слишком много: никто не знал имени хозяина или не говорил специально. Краска была осточертевшего, кроваво-неестественного цвета. Красного. В общей ванной Кихун держал глаза закрытыми, болтал с госпожой Хэрой о работе в «Драгон Моторс» и предпочитал думать о малиновом соке, разлитом по детским стаканчикам на пятый день рождения Сон Каён. Лимузин припарковался на заднем дворе, аккурат под его окном. Над крышами уже повисла глаз-луна: такая же белая, как вытянутый блестящий капот, немигающая. Кихун попытался разглядеть еще что-нибудь — подпрыгивая на грозившем развалиться диване, — но в этот момент распахнулась дверь; Инхо был одет во что-то, что никогда не носил прежде. Держал полоску темной ткани. Графитовый цвет делал его фигуру немного… пластмассовой. Кихун заулыбался до морщинок и неуклюже слез с дивана. Пакет из-под токпокки он заранее набил остатками своей одежды: пара футболок с пятнами соуса, а джинс кроме тех, что были на нем, не нашлось. Ну да ладно. — Твой долг перед этим мусором полностью выплачен. Нам пора, — «поздравил» Инхо, и лишь чуть-чуть дернулся, когда воодушевленный Кихун, проходя рядом, обдал его острым запахом краски для волос. У него еще будет время отблагодарить. Казалось, теперь — все время мира. Возможно, за его уходом по узким тесным коридорам, похожими на обесцвеченные вены, наблюдала Пак Хэра, или Хо Юджон, «Куколка», та двадцатилетняя девушка, которой он оставил все нераскрытые пачки шоколадного молока. Были здесь и другие парни, молодые мужчины — к ним со временем Кихун стал относиться заботливо, как в армии. В любом случае, ничьих лиц он не видел. На улице Инхо завязал ему глаза. — Мера необходимости, — сказал он голосом немногим теплее колючего ночного ветра. — Тебе не жаль уходить отсюда? Кихун подумал о том, что за три месяца так и не запомнил названия. О красных диванах, Годзилле. — Инхо-я, мы можем… заехать к моей матери? — спросил невпопад. — Прости. Не сейчас. Они сели в лимузин. Инхо — как будто бы далеко сбоку, смотрел на него, не отрываясь, грыз изнутри щеку. Он размышлял, где бы понадежнее спрятать Кихуна во внутренностях острова: у некоторых VIP-гостей, стоило им заприметить симпатичную мордашку среди персонала или игроков, наполнялся слюной рот и набухали члены; но об этом Кихун, конечно, не мог знать, поэтому заинтересованно вертел лицом с повязкой в разные стороны, будто мог разглядеть машину сквозь нее. Нюхал воздух — в длинном салоне пахло кожей, горько-сладким шампанским. Неожиданно, пеной для бритья. В этот момент он осознал, что выглядел нелепо: щетина под носом и на подбородке отрастала неделю, а завершали образ крашеные волосы. Лимузин легко вплывал в повороты и улицы. Инхо заговорил первый — на удивление; в тишине хлопки пузырьков шампанского звучали почти так же громко, как слова: — Я чувствую, что еще раз должен попросить прощения. Мне следовало забрать тебя оттуда раньше, но меня не отпускали дела. Сейчас… Голос замер. Инхо отпил, судя по звуку: проглатывая игристое с трудом. — На работе начинается новый этап подготовки, и он очень важен для будущего проекта. Вряд ли я смогу справиться с ним без тебя рядом. — Сегодня ты много говоришь. — заметил Кихун, и попытался смешливо фыркнуть. Заодно — поиграть бровями, но из-за повязки вышло из рук вон плохо. Словно веки свело судорогой. — За это тоже прости. Ты разрешишь мне? — со стороны Инхо раздался шорох-плеск, а потом усилился неестественный запах пены. Он прочистил горло. — За то время, что меня не было, у тебя появилась щетина. — Тебе не нравится? Плечо под футболкой дернулось: впрочем, делай что знаешь. Инхо спас его. Вытащил из места, где у каждого испарялась, растворялась в нижайших кипящих гормонах его человечность; самый добрый семьянин мог трахать ровесников и ровесниц его дочери, а самый тихий офисный клерк — возбуждаться от криков. Разрешить себя побрить — что ж, мелочь по сравнению с четырьмястами миллионами вон. Поэтому он послушался, пылающий от смущения. Инхо звучал невозмутимо-мягко, как бездомный котенок и увещевающий змей, странная химера в одном лице: «приблизься ко мне, Кихун-ши, иди на мой голос». Как раз вовремя, когда он встал и покачнулся в чужую сторону, машину повело вбок. Ладони в перчатках стиснули худые бедра. Хватка ощущалась горячей, как раскаленный в жаркий полдень валун, прибивший к земле. Спустя мгновение Кихун нашел себя рассевшимся на коленях Инхо, тот постучал костяшкой в стекло позади — сделал замечание водителю. Или сделал вид, что сделал. Бритва-шаветка с лязгом опустилась в таз с подготовленной водой. Пена была холодной и воздушной, Инхо наносил ее прям так, не чураясь, в толстых кожаных перчатках. От мяты свербило в носу, прося чихнуть. Кихун сдержался, но потом — нет; все-таки сжался всеми мышцами, жилами, костями, всем похудевшим телом, стоило лезвию прижаться над кадыком. Ему заново вспомнились Ким Чонгрэ и отсутствующий глаз. Печень. То отчаяние, которое оставалось на месте вынутого — не тяжелее печенья из банки на Чхусок — органа. — Прошу, не дергайся. — предупредил Инхо, снимая неаккуратные «пеньки» друг за другом. Вторая ладонь сползла на задницу и теперь лежала там тяжело, то ли поддерживая, то ли лишая путей отхода. — Если бы я хотел тебя убить, я бы не стал… Кихун с отвращением облизнул губы: на них тоже попала мыльноватая пена. Он догадывался, что хотел сказать Инхо — и потому поерзал, устроившись, как пристыженный пес. Больше у него не было долгов, и на какое-то время он мог забыть даже о страхе быть затраханным до смерти. Всё благодаря ему. Внизу, в чужих брюках, затвердевало. Осознание не вызывало былого чувства, обычно испуганная брезгливость примешивалась к смирению — но Хван Инхо, черт бы его побрал, был другим и в этом. Темнота перед глазами — мутновато-серая из-за повязки. Теплая. Он уставился туда, где, предположительно, Инхо хмурил брови, пока брил его, на это красивое лицо; и притерся бедрами еще раз. Подбородок кольнуло. В воздушные белые остатки попала капля красного. Порез кровил соком, как надкушенная ягода. — Ох, — вздохнули снизу. Инхо отложил бритву обратно в воду. Потом — крепко поцеловал Кихуна, исследуя мокрый рот: отвратить голодного человека от жилистого стейка не способны ни боль, ни чувство вины, ни привкус химозы, растекавшийся по языкам. Они оба сдавленно застонали. Кихун — чуть дольше, на одной ноте, правую ягодицу ему стиснули, как будто хотели оторвать кусок. Черные пальцы скользнули в ложбинку между. Стало до замершего дыхания стыдно — такой стыд ты испытываешь, только сорвавшись на что-то запретное. Как в детстве. Кихун приподнялся на коленях, освобождая себя от ширинки, белья. У него самого уже крепко стояло, так что каждая секунда ощущалась бессмысленной тратой времени; член требовал внимания, пульсируя. Раздался звон ремня — это Инхо. Пальцы у него по-прежнему дрожали. Полное грязно-красного здание осталось позади: они успели проехать достаточно, и шумные улицы за окном сменились на пустынные деловые кварталы, слишком дорогие, чтобы знать об их существовании, так что, обыкновенно приняв Инхо внутрь одним отработанным движением, Кихун не мог отделаться от чувства — всё неумолимо изменилось. Инхо прижался носом к воротнику футболки. Точно испуганный ребенок. Он не сказал: ты знаешь, где я работал, Инхо-я, не удивляйся, что внутри уже влажно и растянуто. Вместо этого выдохнул: — Можешь двигаться. Или я. — Ты. — ответил Инхо, будто сдаваясь. Спустя месяц в тех стенах удалось уговорить себя не бояться растяжения. Боль была жаркой и однообразно-колкой, напоминала непрекращающийся удар кинжалом, больнее — только ее ожидание. Сумевшие вырваться иногда говорили о своих психиатрах: но только шепотом. Они обзывали это «ПТСР». Травма, которую невозможно зашить или пощупать, разъедала твое сознание — по чуть-чуть, но сильнейшей кислотой; впрочем, как и почти всем людям в мире, Кихуну всегда казалось, что это может случиться с кем угодно, кроме него. Он смутно помнил первое свидание с Кан Ынджи, девушкой на шесть лет младше: они не любили, но были удобны друг другу. Зато он смотрел много фильмов. Даже в низкосортных мелодрамах влюбленность сравнивали с психическим расстройством. Гормоны заставляли воспринимать мир как будто пьяным. Салон казался тесным, сжимающимся, как пресс. Инхо — жалким и благородным в одинаковой степени. Кихун согласился, стал раскачиваться на члене. Когда опустился полностью, Инхо зажмурил глаза; он за повязкой — тоже. — Такой тесный, Кихун-ши. В тебе много смелости для отчаявшегося человека. В голове неприятно мигнуло: «поэтому я забрал тебя». Правда заключалась в том, что он до сих пор не знал, чем именно приглянулся Инхо — так сильно, что тот гладил впавшие щеки со странной нежностью, а после касался движущихся бедер, головки и ствола, пухлых ягодиц, как верующий в ритуале поклонения. Становилось тяжело дышать, а уже через каких-то пару минут — жалкие пару минут, там бы ему даже не заплатили за такой короткий номер — Кихун почувствовал, что дрожит изнутри. Его довела ладонь Инхо. По-прежнему в перчатке. — Хочу еще раз увидеть, как ты кончаешь, — снова эта тяжелая пауза. — Пожалуйста. Член вошел максимально глубоко в его тело: не слишком крупный, но чуть изогнутый и горячий. Рот и глаза с впивающейся в них тканью распахнулись одновременно. Кихун замер на чужих коленях — а в следующий миг, Инхо всхлипнул сквозь сжатые зубы и липко излился внутрь. Белизна оргазма в голове испачкала графитовый плащ Инхо, тоже белым, белесоватым. Потеками спермы. Машина вильнула и подпрыгнула, но теперь Кихун свалился на Инхо всем весом со слабой улыбкой. Смущение сдалось выбросу окситоцина: об этом тоже говорили в каком-то фильме, Кихун запомнил лишь потому что название показалось ему красивым. Прошла еще минута или несколько, когда Инхо, разорвав их подобие объятий, отодвинулся первым: — Все, что случится, имеет свой смысл — помни об этом, когда проснешься. — опять заладил. Кихун подавил желание закатить глаза, — тебе надо поспать. — Но я не хочу, и ты все еще не сказал, куда мы едем. У уха оставалось еще немного пены, и Инхо смахнул ее, любуясь выбритым до синевы лицом. Он щедро вдохнул запахи аммиака и дешевого шампуня, прильнув лицом к волосам Кихуна. Маска Ведущего — всегда под рукой, такая же необходимая, как сон, дыхание или оружие. Он надел ее, стараясь не задумываться. Как раз вовремя: в салоне зашипело. Будто сотня невидимых юрких змей хлынула усыплять их ядом. — Инхо? — заерзал в его руках беспокойный Кихун. Горло свело; без этого своего фирменного, слишком доверчивого «я» на конце. Кихун в отключке был таким же доверчивым существом — немного тяжеловатым, Инхо уложил его на сидение рядом со всей осторожностью, даже подтянул обратно джинсы и трусы. Никто не должен был видеть. С окончанием недели Игр не все работники разбредались. Некоторые из них всегда были подле Инхо, контролировали подготовку, водили машины — как тот «квадрат», чья маска показалась из-за спущенного стекла: — Господин, мы уже в порту. Через несколько часов будем на острове. Ведущий механически кивнул. В последний раз пальцы задержались на шее Кихуна с бьющейся жилкой: интересно, снилось ли ему что-нибудь? На острове Чеджу, клочке вулканической земли у юга Республики Корея, выращивали мандарины, ловили морских гадов и разводили лошадей. Ему стоило быть конкретнее: в конце концов, мать никогда не отличалась доверчивостью. Соврать, что едет нырять и охотиться за морскими ушками, к примеру. Или собирать под палящим солнцем ярко-оранжевые, сочные плоды. Когда сезон закончится, ее непутевый сын вернется в Сеул с целой горой мандаринов и деньгами; он бы мог купить их и на рынке, главное — покончить с красным. Выплатить долг. О Мальсун ничего не должна была узнать, как и о том котенке в восемь лет. Кихуну снилось море Чеджу, большое и пушистое, нежно-синее, отражающее небо. На закате оно тоже багровело, да, но с этим можно смириться — теплый бриз приносил в лицо соль и визги чаек. Соль и визги чаек. Чьи-то руки достали из машины, все еще бессознательного, но уже открывшего глаза. Вдохи получались тяжелыми, какими-то… морскими. Сквозь повязку пробивалось серое утреннее небо. Чайки на самом деле носились, кричали прямо над ним, понял Кихун, а держал его точно не Инхо — две пары ладоней сжимали крепко, будто узника. — Развяжите и оставьте нас, — приказал искаженный голос. «Они» послушались. «Они» ретировались, подобрав из салона пакет с одеждой — и Кихун, проморгавшись, едва не закричал от вида похожих на игрушек розовых фигур. Это было не главное. «Они» были не главными. Рядом с ним, почти вплотную, стоял Кто-то. Испачканную спермой глянцеватую ткань предусмотрительно оттерли, но остались пятна воды. Кихун уставился в ответ, его покачивало на волнах вместе с Кем-то и всем кораблем. Руку потянуло коснуться маски. Она походила на кубические черные кости: будто с черепа содрали плоть, глазницы вогнутые и пустые, в какой-то сетке. — Это… где это я? — глупо выронил Кихун. Обескоженное лицо из пластика ничего не выразило, и тогда он повторил настойчивее, — куда вы меня притащили?! — Кихун-ши. «Ты сам хотел узнать обо мне». Правда неприглядна и непристойна, Инхо сомневался, что она понравится Кихуну. Судя по тому, как тот озирался на море и высокую зеленую скалу распахнутыми глазами, вспотел и не знал, куда себя деть, Инхо не ошибся. Он сделал шаг навстречу. Сам. Ботинки Ведущего немного скользили по палубе. Кто знает, как все изменится через день, месяц, год — когда Кихун поймет важность его «проекта» или решит мешать; когда увидит в темном костюме человека, предлагавшего визитку; когда начнутся следующие Игры; когда ему надоест, и он не будет дожидаться уставшего Хвана Инхо, имя-дальгона, имя-море, в его апартаментах. Черно-золотых: ни грамма красного, разумеется, не считая крови игроков на экране. От его шага Кихун дернулся, но ладонь с щеки не скинул. Ведущий под маской позволил себе улыбнуться: — Ты можешь бежать, остаться, бороться со мной или смириться, но прошу — позволь мне для начала тебе всё рассказать.