Вязкость морали.

Я проснулся в шесть утра по местному, хотя тело ещё думало, что оно в Бахрейне или вообще в Лондоне. Номер отеля в Мельбурне был тихий, только кондиционер гудел. Я лежал на спине и смотрел в потолок. Вчерашний медиа день вертелся в голове, как заезженный круг. Тот вопрос журналиста: «Ты уже быстрее Джорджа в медленных поворотах. Как думаешь, сможешь бороться с ним в этом сезоне?» И реакция Джорджа рядом — лёгкое напряжение шеи , идеальная улыбка, которая не доходила до глаз. Cazzo, Кими, почему ты вообще об этом думаешь? Он сжал челюсть — ну и что? Наверное, просто не люблю приносить другим проблемы. Я встал, пошёл в душ. Горячая вода немного отпустила голову, но мысль осталась, как заноза. Нужно сосредоточиться на FP1. Я выдохнул и начал собираться. Брифинг прошёл в моторхоуме команды. Питер Боннингтон уже сидел с планшетом, рядом — Марк по стратегии и ещё пара инженеров. Джордж вошёл через минуту, кивнул мне коротко, сел рядом. Лицо спокойное, но я чувствовал — вчерашнее ещё висит между нами. — Доброе, Кими, — сказал Питер. — План на FP1 простой. Десять установочных кругов, потом квалификационный режим. Смотрим, как активка ведёт себя в медленных поворотах. Температура асфальта уже под тридцать пять, жара будет расти. Я кивнул. Джордж тоже. Мы переглянулись на секунду. — Готов, — сказал я. Джордж хмыкнул тихо, почти себе под нос: — Только не бери на себя слишком много, Антонелли. Тон был лёгкий, но железо в нём сквозило. Я пожал плечами. — Просто буду ехать быстро. Питер сделал вид, что не заметил. Брифинг продолжился: настройки, шины C3 на первом блоке, особенности третьего сектора с этими новыми правилами. В гараже уже было шумно. W16 стояла готовая, свежая краска блестела. Я надел комбинезон, шлем, сел в кокпит. Щелчок гарнитуры. — Кими, радио проверка. — Слышу чисто, Питер. — Выезд через тридцать секунд. Удачи, парень. Пит-лейн. Красный свет. Зелёный. Я выехал. Albert Park встретил жарой и вибрацией. W16 вела себя остро. Активное переднее крыло в Corner Mode сразу дало прижим в медленных поворотах — особенно в шестом и десятом. Я открыл газ раньше, чем планировал, и она не сорвалась. Чисто. 1:24.8 на втором круге. На пятом уже атаковал: 1:23.9. Сектор два — технический, с этими поворотами — идеально. Задняя ось держала, передок вгрызался в асфальт. Это моё. — Кими, хороший темп, — голос Питера в ушах. — Сектор два — минус две десятых от плана. Продолжай, но не перегревай шины. Я улыбнулся под шлемом. Вот оно. Машина понимала меня. Не как в прошлом году, когда приходилось выжимать силой. Здесь она сама хотела. Джордж выезжал параллельно. Его круги были быстрыми — 1:24.1, потом 1:23.7. Стабильно. Но в медленных я был впереди на три-четыре десятых почти каждый раз. Я видел по телеметрии, когда заезжал. Питер молчал про сравнение, но я знал. После десяти кругов я вернулся в боксы. Вылез, стянул шлем. Пот стекал по лицу. В гараже стояла напряжённая тишина, только вентиляторы гудели. Джордж уже был там, стоял у монитора с инженерами. На экране — моя телеметрия. В шестом повороте я был быстрее на четыре десятых. Я подошёл ближе, вытер лицо полотенцем. — Как тебе? — спросил я с долей издевки. — Машина в медленных просто огонь. Активка помогает на выходе. Джордж кивнул, лицо спокойное, но челюсть чуть сжата. — Спасибо. Я видел. Коротко. Сухо. Я пожал плечами и отошёл к Питеру. Внутри горело. «Я видел», что он там видел, мать его? Том-механик подошёл сзади и хлопнул меня по плечу — сильно, по-доброму. — Молодец, Кими! Уже рвёшь в первом секторе. Тело отреагировало раньше мозга — резкий спазм в плечах, лёгкая паника в груди. Рефлекс. Замкнутое пространство, чужое прикосновение. Я сразу выпрямился, выдавил широкую итальянскую улыбку и шутку: — Эй, Том, полегче! Я ещё не завтракал, а ты меня уже по асфальту размазываешь. Все вокруг посмеялись. Том заржал и отошёл. Я продолжал улыбаться, но внутри всё ещё колотилось. Porca miseria! Даже простое похлопывание по плечу — и сразу эта хуйня. Я стряхнул мысль и вернулся к данным. Вечером, после разбора телеметрии, я написал Оливеру: «Пицца у меня в номере? Лёгкое пиво, завтра FP2». Он ответил почти сразу: «Иду, гаденыш! Только без твоих нотаций про темп!». Через час он уже сидел у меня на кровати в шортах и толстовке Haas, коробка с пиццей между нами, две бутылки холодного пива. Оливер был тем единственным, с кем можно было просто быть собой. Без масок, без «командной работы». Всё было легко. Он жрал пиццу и травил историю: — Слушай, в прошлом уик-энде в Сингапуре… две девчонки, которые терлись возле паддока, сами меня затащили в комнату. Я даже не понял, как. Одна говорит «давай фотку», вторая уже руки под майку суёт. Я стою как идиот: «девочки, я завтра квалификация». А они ржут: «ну тогда быстро». Честно, я даже не понял, как оказался между ними. Как в каком-то порно, только я там главный герой-лох. Я рассмеялся так, что пиво чуть не вылилось из носа. — Ты серьёзно? И что, быстро получилось? — Быстро — это мягко сказано. Я потом три круга в квалификации думал только про то, чтобы не встать на дыбы в кокпите от воспоминаний. Мы ржали минут пять. Легко. Без давления. С Оливером всегда так — как в картинге, когда мы были пацанами и просто гоняли ради кайфа. Но после второй бутылки разговор свернул. Я не планировал, но пиво и усталость после FP1 сделали своё. Я откинулся на спинку кресла и сказал тихо: — Слушай, Оли… помнишь, я как-то упоминал про школу? Он кивнул, жуя корку. — Ну. Я помолчал. Потом начал. Аккуратно. Не всё сразу. — Когда мне было пятнадцать-шестнадцать… у меня в школу была учительница математики. Ей было сорок четыре года. В общем, у меня были некоторые проблемы с математикой, и она просила меня оставаться после уроков. Сначала просто помогала, поддерживала. «Ты талантливый, Кими, давай позанимаемся»– говорила она. Потом она начала «случайно» прикасаться ко мне. Иногда проведет по плечу, иногда по руке. Прямо на уроке, на глазах у всех. Оливер не понимал к чему я вообще это рассказываю, а к моему горлу подступила тошнота. Руки немного начали вибрировать. Это не было заметно, но ощутимо.  Потом уже не случайно. Я рассказал родителям два раза. Отец сказал: «Ты же мужик, разберись сам». А мама: «Не придумывай, она хорошая женщина». Они мне просто не поверили. Оливер перестал жевать. Лицо изменилось. — Бля… — А потом было один раз… после школьного мероприятия. В пустом классе. Она… заставила меня. Говорила «все мальчики хотят, ты тоже хочешь». Не силой, но… я не мог сказать нет. После этого я неделю не спал. Не мог на себя в зеркало смотреть. Через девять дней наглотался таблеток из маминой аптечки. Сильные снотворные. Я замолчал. Горло сжалось. — Меня спасла Мария. Ей тогда двенадцать было. Пришла из школы раньше и нашла меня на полу в ванной. Вызвала скорую. Три дня сидела рядом в больнице, пока родители молчали в шоке. Оливер поставил бутылку. Лицо серьёзное, глаза круглые. — Кими… пиздец. Я даже не знал. Это… это полная хуйня. Родители должны были… — Они заставили меня ходить к психологу три месяца. Потом сказали «хватит, ты уже взрослый гонщик». Я научился всё загонять внутрь.  Никогда не говорю «мне плохо». Вместо этого — скорость. «Я должен быть лучше всех». В прошлом году, я видел её на трибунах. Её лицо, эта мерзкая гримаса удовольствия и безнаказанности. На той гонке я был быстрее всех. Потому что гнал не за победой, а от ужаса.  Олли помолчал, потом прикрыл мою руку своей — осторожно, почти матерински. — Бля, брат… это пиздец. Ты молодец, что рассказал. Серьёзно. Если что — я здесь. Без вот этого всего «разберись сам». Я кивнул. Внутри было странно — смесь облегчения и стыда. Как будто снял тяжёлый комбинезон после гонки. Но сразу пришла мысль, острая, как нож: Раз я рассказал это Оливеру… значит, я точно никогда не смогу ничего «такого» почувствовать. Потому что если почувствую — значит та сука во всем виновата. У меня свело челюсть от напряжения. Я даже себе не дам шанса помыслить о том, что она во мне что-то сломала. Мы ещё посидели, поговорили про всякую ерунду, чтобы разрядить обстановку . Оливер ушёл около полуночи, обняв меня на прощание по-братски — сильно, но коротко. Я остался один. Лёг на кровать, глядя в потолок. И теперь я остался наедине с эти всем — старое дерьмо, которое я редко кому рассказывал, теперь в самых ярких красках всплывало в воспоминаниях.  Я сжал кулаки. Злость на себя поднялась горячей волной. Завтра FP2. Нужно быть быстрее. Чтобы всё это дерьмо в голове заткнулось скоростью. Потому что скорость — единственное, в чём я точно не сломан. Я закрыл глаза. Сон пришёл тяжело, но пришёл.