Селфхарм II. Голос.

Внутренний конфликт терзает Маэдроса сильнее, чем когда-то цепь на запястье. Он сидит в тени своей комнаты, вцепившись пальцами в обивку кресла, и чувствует, как внутри него закипает ядовитая смесь из старой ненависти и незваного, постыдного сочувствия. Это сочувствие — не прощение. Маэдрос помнит бесконечную серую пытку на скале, помнит, как Моргот смеялся, глядя на его агонию. Помнит всех погибших близких, соратников и друзей. Помнит трупы и крики раненых на полях сражений. Помнит истерзаных пытками узников Ангбанда, среди которых был и он сам. И всё же, видя, как ненавистный Враг за стеной содрогается от ужаса перед очередным уведомлением с форума, Маэдрос ловит себя на мысли, что цена стала слишком высокой. Он презирает себя за эту слабость. «Он убил твоего отца! Он разрушил твой мир! Как ты можешь жалеть его?» — кричит его гордость. Маэдрос чувствует себя предателем собственной памяти. Но когда Мелькор, изломанный и окровавленный, замирает в ожидании нового «приговора» от анонимов, Маэдрос видит в нем не Врага Мира, а просто сломленное существо. Видеть, как величие превращается в коврик для вытирания ног, оказывается тяжелее, чем видеть торжествующее зло. Он злится, кусает губы до крови, клянется больше не подходить к дыре, но ноги сами несут его обратно. Это сочувствие становится его новой цепью. Он не может оставить Мелькора одного в этом кошмаре, потому что теперь он единственный во всей Вселенной, кто понимает, что Вала — живой, а не просто упражнение в остроумии для скучающих форумчан. Маэдрос понимает: его ненависть была чистой и благородной, пока Моргот был на троне. Теперь, когда Моргот — сам себе палач в уретральных пытках, ненависть превращается в какую-то грязную, постыдную жалость.