До встречи в среду

Я просыпаюсь, и в этот раз я не встаю. Я помню, как умерла в прошлый раз. В комнате отдыха, на третьем этаже, глядя на фикус в горшке, который, кажется, был единственным живым существом в этом здании, кроме меня и Майи. Фикус, кстати, пережил взрыв. А я — нет. Ирония, да? Растение без нервной системы оказалось живучее, чем я со всеми моими планами. Я лежу, глядя в потолок, и чувствую, как тело налито свинцом, как будто я не спала восемь часов, а бежала марафон. Субъективно я бежала марафон. Субъективно я бежала его уже до хрена миллионов раз, и каждый раз финишная лента оказывалась в том же месте, откуда я стартовала. Я перебираю в голове всё, что узнала за эти дни, все детали, все механизмы, все провалившиеся планы, и прихожу к единственному выводу: чем больше я знаю, тем меньше понимаю. Это, наверное, и есть главная истина вселенной, которую мне предстояло усвоить в этом дурацком вторнике. Господи, как же я задолбалась. Накрываю лицо подушкой и издаю звук, который, если бы кто-то услышал, непременно вызвал бы полицию. Это не стон, это крик души, запертой в теле человека, который уже не помнит, каково это — просыпаться в среду. Подушка, к счастью, не жалуется. У неё нет нервной системы. В отличие от меня, у меня нервная система работает так усердно, что, наверное, скоро потребует прибавки к зарплате. Я встаю, иду в душ, одеваюсь. Выхожу из квартиры и иду на работу через парк. Лавочка между деревьями манит, поэтому даю себе поблажку и тяжело опускаюсь на нее. Я хотела бы подумать, возможно вспомнить все что знаю, но в моей голове не привычная пустота. И это, если честно, освежает. Я теряю счёт времени. Внутренние часы, которые за эти циклы откалибровались с точностью атомных, подсказывают, что прошло уже больше часа, но я не могу заставить себя встать. Я просто сижу на этой лавочке, смотрю на серое небо и чувствую, как внутри меня что-то медленно, но верно оттаивает. Все эти дни я пыталась остановить установку. Я нажимала кнопки, дёргала рычаги, перезагружала системы, говорила с Корбеттом, с охраной, с инженерами. Я действовала сама, но, возможно, мне просто нужна чья-то помощь. Я сидела здесь больше часа. Внутренние часы подсказывают: 10:15. Если я хочу успеть до запуска, нужно идти сейчас. Я не бегу. Иду медленно, чувствуя каждый шаг, каждый вдох, каждую секунду, которая, возможно, последняя. Я захожу в холл, прохожу через турникет, поднимаюсь на третий этаж. Лаборатория три. Дверь открыта, что очень подозрительно, и я вхожу. Майя стоит у пульта, одна, и поворачивается, когда слышит мои шаги. В её глазах — удивление, смешанное с любопытством, и я вижу, как она пытается вспомнить, видела ли меня раньше. — Вы из финансового? — говорит она, чуть склоняя голову. — Извините, я не расслышала ваше имя. Смотрю в её голубые глаза, которые в этом тусклом свете лаборатории кажутся почти прозрачными, и говорю: «Хантер. Хантер Уильямс». Чувствую, как моё имя, произнесённое вслух в этом пространстве, приобретает какой-то новый, почти магический вес. Она кивает, и я вижу, как она кусает губу. — Хантер… Что-то случилось? — Да, — говорю я, и в этот раз я не тороплюсь. Я подхожу к столу и сажусь на край, чувствуя себя невероятно неуместно, но сил стоять больше нет. Я смотрю на неё сверху вниз, и это даёт мне иллюзию контроля, который я давно потеряла. — Мне нужно поговорить с вами. Она смотрит на меня с непонимающим выражением лица. — О чём? Я делаю глубокий вдох. Я не буду врать. Я не буду убеждать. Я не буду спасать. Я просто скажу правду. Ту самую, которую скрывала все эти дни. — О том, что я застряла во временной петле, — говорю я. — И вы умираете каждый день в 11:23. Она смотрит на меня, и я вижу, как её лицо меняется. Скептицизм, который я так хорошо знаю, не появляется. Вместо него — что-то другое. Удивление. И, возможно, страх. — Это… — она замолкает, облизывает губы, и я вижу, как её пальцы начинают вновь нервно крутить кольцо. — Это звучит как… — Безумие? Но скажите мне, доктор Хард, как я могу знать, что у вас в резервной системе охлаждения сбоит третий датчик? Или что вы сами крутите кольцо, когда нервничаете? Она смотрит на меня, и скептицизм в её глазах сменяется настороженностью. — Почему вы говорите мне это? — спрашивает она вновь. — Зачем? Я смотрю на неё, и в этот момент происходит то, чего я ждала все эти циклы. Внутри меня что-то разжимается — будто всю жизнь носила корсет, сжимающий рёбра, и наконец-то сделала глубокий вдох. Воздух наполняет лёгкие, и я понимаю, что врать больше не нужно — ни ей, ни себе. — Потому что я устала врать, — говорю я, закрывая глаза. — Я устала делать вид, что мы не знакомы. Я устала пытаться вас спасти, когда вы даже не знаете, кто я. Я хочу, чтобы вы знали. Мои глаза прикованы к её лицу, но уши, предатели, настроены на другой звук. Низкий, ровный гул установки — пульс этого здания, который я научилась различать среди сотни других шумов. Сейчас он звучит как колыбельная. Через час он станет громче, злее, а потом сорвётся на вой — тот самый звук, который я слышала уже столько раз, что могла бы написать по нему диссертацию на тему «Как предсказать конец света по частоте вибрации квантового стабилизатора». Но я не пишу диссертаций. Я просто сижу и слушаю, как тикает наша общая бомба. — И каждый раз вы пытаетесь меня спасти? — Каждый раз. — Почему? Этот вопрос она задаёт так же, как в том цикле, когда я пришла рано и застала её одну. «Почему тебе это так важно?» Тогда я не ответила. Сейчас я не буду врать. — Потому что вы мне очень нравитесь, — выпаливаю я и тут же мысленно даю себе подзатыльник. Потому что «нравитесь» — это слово для школьников, которые пишут записки на уроках. А я взрослая женщина, которая только что призналась в любви под аккомпанемент гудящей установки, которая вот-вот взорвётся. Гениально, Хантер. Я жду, что она сейчас рассмеётся, или вызовет охрану, или скажет что-нибудь про профессиональную этику. Вместо этого Майя делает то, чего я совсем не ожидаю. Она медленно опускается на край стола, смотрит на меня снизу вверх и тихо говорит: — Знаете, я думала о вас, — говорит она, и её голос становится тише. — После того раза. В лифте. Несколько дней назад. Думала, что, может быть, зря не спросила номер телефона. И в этот момент я понимаю, что она не просто слушает. Она тоже чувствует. И это, наверное, самое страшное и самое прекрасное, что могло случиться. Она смотрит на меня, и я вижу, как её губы дрожат. — Что будет в 11:23? — спрашивает она. — Установка перегреется, — говорю я. — Система охлаждения не справится. Будет взрыв. Я пыталась это остановить. Я пробовала всё. Ничего не работает. — А сегодня? — она смотрит на меня, и в её глазах я вижу вопрос, который она, возможно, боится задать. — Что вы будете делать сегодня? Я смотрю на неё, и в моей голове нет плана. Нет стратегии. Нет последовательности действий, которая гарантирует успех. Есть только она и я, и этот момент, который, возможно, последний. — Я останусь здесь, — говорю я. — С вами. Если вы не против. Если честно, это худший план в моей жизни. Но остальные были ещё хуже. Она смотрит на меня, и я вижу, как её лицо меняется. Страх, который был в её глазах, сменяется чем-то другим. Чем-то, что я могу назвать только облегчением. — Я не против, — говорит она.

***

Мы сидим на краю стола, её колено почти касается моего. Она рассказывает о том, как в двенадцать лет влюбилась в чёрные дыры — и я слышу в её голосе ту же одержимость, что и тогда. О том, как её отец не хотел, чтобы она поступала в университет, потому что «девушке не место в науке». О том, как она поступила наперекор, и он не разговаривал с ней два года. Пахнет от неё кофе и чем-то сладким — возможно, шампунем, который я запомнила в одном из циклов, когда стояла слишком близко. Я ловлю себя на том, что не слушаю слова, а просто впитываю её присутствие. — А вы? — спрашивает она. — Почему вы пошли в финансы? Я усмехаюсь, и эта усмешка выходит кривой, нервной. — Потому что это безопасно, — говорю я. — Да я и не знала, чего хочу от жизни, поэтому как-то само получилось. Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее. — И вы любите цифры? — Нет, — говорю я. — Но я привыкла к ним. Это почти то же самое. Она улыбается так широко, что, наверное, это больно. — Вы не похожи на человека, который привык, — говорит она. — Вы похожи на человека, который ищет. Я смотрю на неё, и в её словах я слышу что-то, что не слышала раньше. Не вопрос. Не утверждение. Просто — наблюдение. И в этом наблюдении — я. — Может быть, — говорю я. — Но я не знаю, что ищу. Она смотрит на меня, и я вижу, как её рука тянется к моей. Её пальцы касаются моей ладони, и я чувствую, как электрический ток пробегает по коже. — Может быть, вы найдёте, — говорит она. Я смотрю на неё и понимаю, что сейчас вижу то, что, возможно, не видел никто — и что она сама, наверное, не показывает миру. Не броню учёного, не уверенность исследователя, а просто человека, который тоже устал, который тоже боится, который тоже хочет, чтобы кто-то был рядом в самый страшный момент. — Майя, — говорю я, и она поднимает взгляд. — Я не знаю, что будет через час. Я не знаю, проснусь ли я завтра в своей постели или в каком-то другом мире. Но я хочу, чтобы вы знали: если этот день действительно последний, я рада, что провела его с вами. Она смотрит на меня, и я вижу, как её пальцы замирают на кольце. Я сжимаю её руку, и мы сидим так, смотрим на установку, которая начинает светиться слабым голубым светом. Графики на экранах ползут вверх, и я чувствую, как воздух становится тяжелее. 11:15. Восемь минут. — Вы боитесь? — спрашивает она. — Нет, — говорю я, и это правда. — А вы? — Нет, — говорит она. — Странно, правда? Я смотрю на неё, на её лицо, на её улыбку, и я чувствую, как внутри меня поднимается что-то, что я не чувствовала уже очень давно. Спокойствие. — Обычно странность — это моя фишка, — говорю я, игриво толкая своим плечо её. Она смотрит на меня, и я вижу, как её лицо приближается. Я чувствую её дыхание на своих губах. В прошлый раз — в лифте, много циклов назад — я поцеловала её первой, и это было отчаяние. Сейчас она целует меня сама. И это совсем другое. «Ну вот, Хантер, ты официально поцеловала девушку в лаборатории, которая вот-вот взорвётся. Романтика уровня „Санта-Барбара“ с примесью научной фантастики.» Я не думаю о том, что будет через несколько минут. Я не думаю о том, что она не вспомнит этого завтра. Я просто чувствую. Её губы на моих, её руки на моём лице, её запах, её тепло, её присутствие. — Спасибо, — говорит она, когда мы отстраняемся, и её голос звучит сбивчиво. — За то, что пришла. За то, что сказала. Я открываю рот, чтобы сказать что-то умное и ироничное — что-то вроде «всегда пожалуйста, это у меня в крови, любовь к опасным экспериментам и вторжениям в чужие лаборатории», — но язык не слушается. Вместо этого я просто смотрю на неё и чувствую, что слова больше не нужны. Я смотрю на часы. 11:23. Жду. Секунду — сердце не бьётся, а отсчитывает последние мгновения. Две — её пальцы смыкаются на моих так крепко, будто она хочет удержать меня в этом моменте. Три — свет становится невыносимым, но я не закрываю глаза, потому что впервые не боюсь смотреть. — До встречи, — произносит Майя, и в этом простом «до свидания» я слышу то, что она, возможно, не планировала вкладывать: надежду. Она верит, что мы увидимся снова. Даже сейчас. Даже зная, что через секунду может не стать ничего. — До встречи, — отвечаю я, и в моём голосе, вопреки всему, проскальзывает улыбка. Потому что если она верит — значит, у меня есть причина верить тоже. Даже если завтра я проснусь в той же постели, в том же вторнике, с тем же потолком. Даже если она не вспомнит этого поцелуя, этого разговора, этого момента. Я буду помнить. И этого достаточно. Если это конец, то, чёрт возьми, это лучший конец из всех, что у меня были. А были они, надо сказать, так себе — самый отстой был в комнате отдыха с фикусом. Фикус, кстати, был не таким хорошим компаньоном. Свет. Жар. И в этот раз — не боль. Что-то другое. Что-то, что я не могу назвать, но что заставляет меня улыбнуться.