Jugoslavija

Вопросы журналистки ощущались белым шумом. Она пахла чем-то приторным (Констракта бы охарактеризовала сей аромат как смесь лицемерия и вежливости), а микрофон с аббревиатурой вещателя чуть ли не уткнулся ей в нос. Зейна кивала, улыбалась опущенными уголками губ, поправляя непослушные волосы, но ее взгляд был устремлён по другую сторону зала. Констракта непринужденно разговаривала с победителями. Они что-то обсуждали, шутили. От увиденного Зейна невольно теребила накладные ногти. Она казалась искренне увлеченной беседой: мягко посмеиваясь, давала краткие комментарии, внимательно слушала, смотря прямо в глаза говорящему, и с той же размеренностью отвечала. Солист группы сперва пожал ей руку, а после заключил в объятия. Зейна не видела ее лица. Ноготь отходил все больше, так и норовил сломаться. Констракта отстранилась и после потрепала его по щеке, опустив голову к плечу. Она же после обратилась к другим участникам, возможно, вновь позволила обнять себя, но это осталось вне поля зрения. Кто-то из звукачей перекрыл ей обзор. Пидор. Зейна почувствовала, как напряглись ее челюсть, с какой силой сжались пальцы. Сука. Она на мгновение опустила голову, посчитала до четырех (на большее ей не хватило терпения), а после вздохнула и, сославшись на важные дела, попрощалась с журналистом. Ответила ли та хоть на один вопрос? Кто знает…, похуй. Темные глаза торопливо оглядывали зал, стараясь найти среди толпы знакомую фигуру. Констракта оставалась там же: стояла с той же прямой спиной, жестикулировала с той же плавностью, мягко улыбаясь, периодически отводя взор вдаль. Мысль, что та смотрелась с группой гармонично, овладела ею, Зейна нахмурилась, не спуская с нее глаз. Ноготь сломался, заставив шикнуть сквозь зубы. Она поймала пронизывающий взгляд подруги, будто вес его осел на ее плечи. Уголки губ чуть приподнялись выше, Констракта помахала ей рукой. Зейна поджала губы, но подошла; она не знала, как та делала это - всегда была впереди, не прикладывая к этому особых усилий, не желая этого. Она поздоровались, между делом в очередной раз поздравила с победой, что выглядело как проявление вежливости, а не реальная радость за соперника. Должно быть, это чувствовалось. Констракта в попытке сгладить, похлопала басиста по плечу, но ничего не сказала. Группа неловко кивнула в ответ, сдержанно улыбнувшись, пара участников обменялись взглядами. Зейна обратилась к ней, перехватывая руку: – Ана, тебя там Милица спрашивала…, – Констракта посмотрела ей за спину, словно ища мифическую даму, а затем задержала взор на ее лице и с легкой усмешкой качнула головой. Она повернулась к победителям, прощаясь и напоследок бросая фразу, что те могут обратиться к ней по любым вопросам и она будет рада помочь. Пальцы сжали ее ладонь сильнее, Зейна, сделав победителям ручкой, дернула чуть резче, уводя Констракту в коридор. Она шла быстро. Щелкали камеры, слышался смех, повсюду ходили журналисты. Некоторые из них подходили к ним, но не успевали сказать и слова, как те удалялись прочь. Зейна не видела, лишь стискивала длинные пальцы крепче. Нужно было укромное место. Тихое, темное. Где не было слышно победных возгласов, где не пахло алкоголем и прессой. Зал отбора сменился рабочим павильоном. Ана остановила ее: – … Милица, – она придвинулась ближе, касаясь оголившегося плеча подруги, подтянув сползшую ткань сценического платья, мелодичный голос прозвучал ниже обычного, – кто это? Женщина стрельнула глазами, и ее лицо озарилось той самой усмешкой. Смущение пришло раньше, чем та смогла его осознать. Щеки зарделись, рука на плече лежала неподвижно, почти невесомо, в то время как кожа под ней нещадно сгорала. Зейна закатила глаза, но жест вышел наигранно, что лишь углубило иронию на губах Аны: – это повод увести тебя от этих… Обращенные к ней глаза блеснули. Ладонь Аны, в один миг ставшей очень серьезной, скользнула вверх, закрывая ей рот и не давая продолжить. Ее взор плыл с одной стороны на другую, Зейна непонимающе нахмурилась и невнятно буркнула, пытаясь возвратить, но легшие поверх губ пальцы легли плотнее. Ана сощурилась и взглянула на нее, кивая в бок. Мимо пронесся один из продюсеров, после мелькнули техники с аппаратурой. Блять. Дошло. Зейна моргнула, Констракта, чья бледность лица вернула привычное ей спокойствие, убрала руку, погладив ту по подбородку. Она зажмурилась, чувствуя тепло холодных пальцев. Ана снова оглянулась, – пойдем, расскажешь мне про свою Милицу и “этих”. Зейна утащила ее в ближайшую гримерку, кому та принадлежала, она не знала. Ана, хмыкнув, сказала, что Милице. Комната оказалась небольшой и немного грязной, будто организаторы решили нарочно забыть о ее существовании и не убиралась года четыре. Краска на стенах чуть облупилась, а в люстре из пяти лампочек горела лишь одна. На столе среди бутылок воды и косметики стояла пепельница и рюмка. Пили здесь явно не воду. Ана, выгнув бровь и оглядывая окружение боковым зрением, лишь покачала головой, но промолчала. Она откинула лежащую на стуле тряпку и присела, закинув ногу на ногу. Ее серо-голубые глаза устремились на оставшуюся в дверях Зейну в неторопливом ожидании. Зейна прислонилась затылком к двери, зубы чуть скрипнули, хотелось ругаться. Все казалось нелепым. Она в этом серебряном, колючем, неудобном платье, с растрепавшейся укладкой и со сломанным ногтем. Ана, которая должна быть «Констрактой» рядом с победителями, где ей и место. И ебанное второе место. Проигравшая, оседая на пол, схватилась за голову, впиваясь пальцами в корни волос: – Это всё… Взор Аны заострился, в недопонимании она чуть напряглась, подаваясь вперед, словно намереваясь встать. – … в смысле, это моя последняя попытка. Руки, покинувшие голову, развелись в сторону. Нечто похожее звучало и в момент их первого участия на отборе, когда на конкурс в итоге поехала Констракта, вернувшаяся затем с лучшим за последние, на тот момент, десять лет результатом. Прошло четыре года, но ничего не изменилось. Ана, чуть улыбнувшись, кивнула в ответ на уже знакомые уху слова. Зейна вспыхнула. Она помнила, что та ни на что не претендовала. Просто пела, просто несла свое послание публике. Просто была той, кого хотели видеть, хотели слышать, пускай никогда не думали о подобном ранее. Необычной, гениальной. Собой. И даже сейчас. Та просто сидела рядом – красивая женщина средних лет в ничем не примечательной черной водолазке, широких джинсах того же цвета. Которой не нужно ничего доказывать. Ни тогда, ни сейчас, ни когда-либо. Она просто ждет, не торопя. Даже сейчас. Слова полились бесконтрольно. Зейна встала, Ана подняла глаза вверх, следуя за движением: – Я серьезно, Ана. Я заебалась. Ее голос срывался; она махала руками, наворачивая круги по комнате, платье шуршало, в один момент она наступила на его подол, чуть не поскользнулась, хмурясь, выругалась, не стесняясь в выражениях. – Вкладываешься, стараешься, пытаешься сделать что-то сверх, а по итогу – хуй на блюде. Ана не вмешивалась – только наблюдала. Взор сужался. Как только комната вновь погрузилась в тишину, прерываемую лишь колыханием наряда, она приподнялась со своего места, опираясь о край сиденья позади, и потянулась к бутылкам на столе. Одну из них, предварительно понюхав содержимое, подала Зейне. Та отказалась. Ана, удерживая взгляд, спокойно пожала плечами и немного отпила: – А ты не делай. Зейна, не веря в адекватность восприятия происходящего, замерла на мгновение, а после выпятила глаза и было раскрыла рот, чтобы возразить, сказать какую-нибудь глупость, о которой потом пожалеет, но Ана, всучив ей в руки бутылку, прервала подругу плавным движением руки – на полуслове. Низкий голос звучал спокойно, констатируя: – «Что-то сверх» и есть тот «хуй на блюде»: идеальное снаружи и мёртвое внутри. Я не про твою песню, скорее, про её бэкграунд, в котором нет тебя. Зейна вздохнула и, крутя воду в руках, картинно закатила глаза: – Два года назад песня была буквально про меня, и нихуя. Она осушила более четверти бутылки и со звоном поставила ее на пол. Уберут потом как-нибудь. Ана, вернувшаяся на свое место, улыбнулась одним уголком губ: – Хорошая была песня. Взгляд, обращенный вдаль, стал отрешенным, словно та была уже не здесь, а где-то в глубине своего сознания, вспоминала что-то свое. Он вернулся к притихшей подруге ровно через мгновение, теплея. Тон её голоса чуть смягчился: – Да и «нихуя» звучит куда более солидно, чем «хуй на блюде». Зейна хмыкнула, подходя ближе: – С тобой невозможно разговаривать. Ана усмехнулась и опустила голову к плечу. С той же легкостью, как во время беседы с победителями: – Возможно, но ты же это как-то делаешь. Зейна засмеялась и присела у ног подруги, не больно ударяя ту по голени. Ана чуть придвинулась, ловя ее ладонь, и почти невесомо стала разглаживать согнутые теплые пальцы, и заговорила чуть тише, едва заметный прищур ее глаз стал ощутимей: – Я не уговариваю тебя, но и тебе зарекаться не стоит, – прохладная ладонь замерла, оставаясь лежать сверху, – Поешь, поспишь, подумаешь – напишешь потом и песню победную. Потом. Зейна закрыла глаза, кладя голову ей на колени, выдохнула. Хотелось сейчас. Ана верила, что вещи просто происходят и мы никак не можем повлиять на их ход – нам остается лишь наблюдать и действовать, исходя из сложившегося состояния. Зейна верила Ане. Значит, потом. Она уткнулась носом в ткань ее джинс: – А если не напишу…? Ана усмехнулась. Ее ладонь теперь тонула в копне черных волос, пробираясь сквозь лак к корням, и аккуратно поглаживала. Она наклонилась и мягко поцеловала Зейну в висок: – Значит, ещё поспишь. Может, к этому времени тебе это и не надо будет. Зейна хотела поспорить. Ей было важно написать победить, поехать. Это не может стать ненужным. Но… Пальцы Аны неторопливо перебирали пряди ее волос, ласково касались кожи, на бледном лице запечатлелась безмятежность, которую та внушала ей с каждым прикосновением. Подождет. … не смогла сказать и слова, резко прижалась ближе, обнимая. Нос коснулся шеи, ткань водолазки оказалась приятной наощупь. Ана замерла. Руки медленно легли на плечи Зейны, она потянулась к ней в ответ и приняла привычный умиротворенный вид: – Я уже подумала, что ты удушить меня решила. Зейна рассмеялась: – Это завтра, – она отстранилась, выпуская Ану из объятий, теплые ладони все еще накрывали ее лопатки, – Пойдем напьемся. Ана, не убирая рук с плеч подруги, вскинула бровь и взглянула на нее с шутливым укором: – Это «твое» спасибо? Зейна закатила глаза уже более неумело: – Если не нравится, то я сама пойду. Ана, прикрывая рот ладонью, засмеялась – бархатно, чуть играючи – от нелепости вида подруги. В этом несуразном платье с растрепанными волосами, еще помнящими дуновение нежности. Притворяться не получалось: – Спасибо, – она взяла ее за руки, уже не сжимая, Ана опустила взгляд на их сплетенные пальцы, причудливо рассматривая полученную конструкцию, а затем вновь взглянула на Зейну, заметно расслабившуюся за это время, – Я, конечно, все еще злая, но уже не так. За дверью все еще шумели голоса, гремела техника. Зейна заметила это только сейчас, снова почувствовала запах пыли. Видимо, придется ей нанюхаться и в следующем году, а может и пронесет. Похуй. Сейчас – напиться. Ана, будто ощутив ход ее дум, выдохнула и покачала головой, на ее губах сыграла все та же ухмылка: – Через два часа будешь злая и пьяная. – Через час, – они засмеялись. Зейна вела Ану под руку, пока та неторопливо шла рядом. Душные, извилистые коридоры вышли в улицу, где пахло свободой, тишиной и новым началом.