Сублимация

Марка растворяется на языке. Стас перестал понимать, что за люди рядом с ним. Да он никогда и не знал их. Левая тусовка в каком-то захудалом клубе. Стас делал каждый выбор сам. Осознанно. Нет, конечно, не тогда, когда действие марки стало абсолютно неконтролируемым. Но съел-то он её сам. Стас боялся, что сердце разорвётся. Скорее не боялся, а опасался, что умрёт, и кто знает, найдут ли его потом. Хотя кому его искать? Разве что родителям. Вот за родителей обидно. И сестру жалко. Им ещё жить с осознанием смерти единственного сына и брата. Стас потянулся за телефоном, чтобы написать родителям, что любит их. В кармане ничего не было. Ему стало страшно, что родители не узнают, где он. А знают ли они вообще, кто он? Ну да. Стас. Их сын. Или всё-таки не знают. Он схватился за кого-то рядом. Вроде парень. — Мне нужно водки. — Мне кажется, что мы знакомы, — девушка. Туалет был расписан граффити разного рода паршивости. Для Стаса — одно пятно. В воздухе витали ароматы сырости и чего-то приторно сладкого — отвратительное месиво. Она смеялась, или ему показалось. Он держал её за бедро, пальцами щупая кружево чулок. Жёстких. Колючих. Красных. Что-то слишком настоящее. Стас пытался уцепиться за это, но как будто не имел права. Выйдя из бара, он понял, что его начало отпускать. Увидел парня в серой футболке. А рядом с ним ещё несколько — не вместе, не знакомы. Стас этому обрадовался и крикнул компании, что они мудаки. На секунду стало тихо. Будто музыку, которую было очень хорошо слышно из дверей клуба, резко выключили. Кто-то переспросил: — Чё? В этот момент Стас понял, что зря. Но было уже поздно. Первый удар он не увидел — только звук. Глухой, как если уронить кусок мяса на стол. Голова дёрнулась сама. Во рту стало тепло. Кровь? Или всё ещё та хуйня не отпустила? Он пытался сказать «подождите», получалось только что-то вязкое, чужое. Второй удар — уже в лицо. Яркая вспышка. И вдруг — тишина. Не настоящая. Внутренняя. Стас пошатнулся и вцепился в кого-то, но его сразу оттолкнули. Кто-то смеялся. Или это в голове. Удар в живот сложил его пополам. Воздух исчез. Он попытался вдохнуть — но вдоха не было. Он согнулся, держась за себя, как будто мог собрать тело обратно. Вот так умирают? Стас увидел парня в серой футболке. Стоит чуть в стороне. Не лезет. Смотрит. Просто смотрит. Стас уцепился за него взглядом, как за что-то настоящее. Как за поручень в метро. Сейчас подойдёт. Сейчас остановит. Ещё удар — куда-то в скулу. Мир качнулся. Серая футболка перед лицом не двигалась. Он больше ничего не видел, кроме неё. И вот тогда стало по-настоящему страшно. Не от боли. От того, что он не подойдёт. Как добрался до больницы — не понял, не ощутил ничего. Его грубо взяли за подбородок и повернули к какому-то очень яркому свету. Это насильственное отправление в рай? Хотя какой вообще рай обдолбанному наркоману? Проморгавшись, понимает, что сидит в белом кабинете, с белым мужчиной в белом халате перед лицом. Хотя бы не один. Да. Точно. Вот теперь он не одинок. — Проснулся наконец-то, — глухо скрипит старый врач. — Не дёргайся, малец. По ощущениям Стаса он вправду был на грани сознания — отходняк, боль и общее состояние давали по шарам, как поварёшкой по кастрюле. Но он радовался. Стас был не одинок, пока находился в отвратительном кабинете с дедом в белом халате. Он хотя бы не сдохнет. Хотя бы не в одиночестве. Родителям позвонят. Больше ведь некому. К двери его подталкивает дряхлая рука старика, в плечо кто-то врезается, теперь уже тусклый свет коридора, голова раскалывается, вправленный нос ноет, и боль отдаётся во всё тело. Его дёргают за плечо и куда-то сажают, прислоняя к холодной стене. — Стас, — рука ныряет под толщу воды и хватает его за шкирняк, вышвыривая наружу. Стас будто взаправду был под водой. Пытается продышаться, выплюнуть воду из лёгких. Голос знакомый. Руки, сука, родные. Стасу хочется взвыть и ударить его наотмашь. Ебучая серая футболка перед глазами. Он стоит над ним в три погибели, потому что высокий. Не хочется понимать, что это он. Вдруг другой долговязый тип в серой футболке. Стас не хочет вглядываться в эти глаза. Не хочет смотреть на него. Как при взгляде на солнце: либо выжжет роговицу, либо ты заревёшь, как тёлка над плаксивым фильмом. Он не хочет ничего вспоминать, копаться в воспоминаниях, в голове. Стас понимает, что если посмотрит в эти глаза — утонет. Утонет, и его никто и никогда больше не найдёт на дне. Стасу не нравится ничего в этой ситуации. Он выбирает, как всегда, стратегию исчезнуть. Отворачивает голову. Жмурится. Жмурится до тех ебучих пятен перед глазами, как под марками. Но он вроде уже трезвый. Просто опьянён ебучей любовью.