Цветок в бетоне

Такемичи Ханагаки родилась в среду, в час, когда цветочные магазины получают свежие поставки. Ее мать любила повторять эту деталь, словно она что-то значила. Может, и значила. Потому что Такемичи действительно была похожа на цветок — не на роскошную розу и не на гордую лилию, а на что-то вроде ландыша или полевой гвоздики: нежное, почти прозрачное, такое, что хотелось прикрыть ладонью от ветра. Омеги в Токио 2000-х были редкостью. Не в том смысле, что их не существовало, — просто они быстро исчезали из поля зрения общественности. Кто-то оседал в богатых домах в качестве нареченных, кто-то — что звучало как приговор — попадал в руки к якудза, где их использовали как разменную монету или живой товар. Остальные же, те, кому не хватало ни знатного происхождения, ни связей, учились выживать: подавляли запах, носили блокираторы, вели себя так тихо и незаметно, чтобы никто — ни альфа, ни даже бета — не обратил на них внимания. Мать Такемичи была бетой. Она не понимала, что значит быть омегой, но очень боялась этого. Ее страх выливался в бесконечные наставления: не смотри в глаза, не привлекай внимания, не пахни, не выделяйся, не будь собой. Об отце, альфе, который ушел, едва узнав о статусе дочери, она предпочитала не вспоминать. И Такемичи старалась. Она старалась так сильно, что к двенадцати годам научилась быть почти невидимой. Она носила мешковатую одежду, сутулилась, никогда не поднимала глаз выше собеседника. Но природу обмануть невозможно. Ее природный запах — тонкий, сладковатый жасмин с ноткой мокрого камня после дождя — просачивался сквозь любые блокираторы. А лицо… лицо у нее было такое, что даже мешковатая одежда не спасала. В начальной школе мальчики дергали ее за волосы — длинные, пепельно-русые, почти серебристые на солнце. Проверяли, настоящие ли. Потом, когда началось половое созревание, когда альфы в классе начали ощущать первые всплески феромонов, интерес стал другого рода. Но Такемичи была «слишком слабой» для серьезных притязаний и «слишком хорошенькой, чтобы оставить в покое». Ей доставалось от всех: от альф, которые чувствовали ее уязвимость и хотели сломать, от бет, которые завидовали или хотели самоутвердиться. В пятнадцать лет она носила синяки как вторую кожу. Тот день она запомнила на всю жизнь. Не из-за боли — боль была привычной. А из-за запаха. Она возвращалась из школы поздно. Уроки затянулись, а потом она специально задержалась в туалете, дожидаясь, пока схлынет основная волна учеников . Маршрут домой пролегал через череду пустынных переулков — короткий путь, который она знала наизусть. В тот день она выбрала его, надеясь избежать встречи с компанией старшеклассников, которые любили поджидать ее у главных ворот. Они все равно ее нашли. Трое. Беты и один альфа, тот самый, который на прошлой неделе прижал ее к стене спортзала и долго, мучительно медленно нюхал ее шею, пока она стояла, не смея дышать. — Ханагаки, — сказал альфа, перегораживая ей путь. Его звали Савамура, он был на год старше, и его запах — дешевый табак и пот — всегда вызывал у нее тошноту. — Опять одна? Тебя кто-то ждет? Она молчала. Молчание было лучшей защитой. Если не отвечать, не провоцировать, иногда они теряли интерес. — Она немая, — хохотнул один из бет. — Или тупая? Эй, омежка, скажи что-нибудь. — Оставьте меня, — прошептала она, делая шаг назад. — Оставьте меня, — передразнил Савамура писклявым голосом. — А если нет? Что ты сделаешь? Позовешь своего папочку? Ах да, у тебя же нет папочки. Он шагнул вперед и толкнул ее в плечо. Она пошатнулась, ударилась спиной о стену, и сумка выпала из рук, рассыпая тетради по грязному асфальту. — Смотрите, как она трясется, — усмехнулся альфа, наклоняясь к ее лицу. — Запах… м-м-м. Такой сладкий. Дай-ка понюхать получше. Он схватил ее за подбородок, с силой поворачивая голову, и приник носом к изгибу шеи. Такемичи замерла, чувствуя, как внутри все сжимается от отвращения и страха. Ее тело, предательское омежье тело, начинало дрожать мелкой дрожью. Не от возбуждения — от ужаса. — Убери руки. Голос раздался откуда-то сбоку. Тихий, ровный, почти ленивый. В нем не было угрозы — в нем была уверенность человека, который знает, что любое его слово — закон. Савамура обернулся, не убирая руки с ее подбородка. — Эй, приятель, вали отсюда. Не видишь, мы заняты? Такемичи тоже посмотрела. В двух шагах от них, прислонившись к стене, стоял парень. Блондинестые  волосы, почти под каре, завязанные на макушке , почти желтые в тусклом свете уличного фонаря. Темная форма, расстегнутая на груди. И глаза — черные, как обсидианы, смотрели на Савамуру без единой эмоции. Как на предмет мебели. Он был невысоким — ниже Савамуры на полголовы, — но воздух вокруг него словно сгущался. Такемичи почувняла это кожей: давление, которое не спутаешь ни с чем. Альфа. Но не просто альфа. Альфа высшего ранга, такой, про которых говорят «вожак стаи». Его феромоны не били в нос агрессией, они просто… заполняли собой все пространство, оставляя только один вариант: подчиниться. — Я сказал, убери руки, — повторил парень, и в этот раз в его голосе появилась едва уловимая нотка, от которой у Савамуры подкосились колени. — Ты… ты кто такой? — выдавил альфа, но его рука уже дрожала. — Манджиро Сано. Майки. Имя упало как камень в тихую воду. Такемичи не знала, кто это. Но Савамура побелел так, что стали видны веснушки на переносице. — М-майки… — прошептал он и отдернул руку от ее лица, словно обжегся. — Простите, я не знал… — Теперь знаешь, — Майки отлепился от стены и сделал шаг вперед. Он даже не смотрел на Савамуру — его взгляд был прикован к Такемичи, к следам пальцев на ее подбородке, к разорванной пуговице на вороте школьной формы. — Убирайтесь. Трое старшеклассников исчезли быстрее, чем она успела моргнуть. Савамура споткнулся о собственную ногу, его приятели подхватили его под руки, и через десять секунд переулок опустел, оставив после себя только запах страха и дешевого табака. Такемичи стояла, прижавшись спиной к стене, и не могла пошевелиться. Ее колени дрожали так сильно, что она боялась упасть. Тетради валялись на асфальте, и она машинально потянулась за ними, но пальцы не слушались. — Ты истекаешь кровью, — сказал Майки, подходя ближе. Она только сейчас почувствовала соленый вкус во рту — губа была разбита, и кровь тонкой струйкой стекала по подбородку. Она поднесла руку, чтобы вытереть ее, но Майки опередил. Его пальцы — прохладные, уверенные — коснулись ее лица, большим пальцем стирая кровь. Движение было медленным, почти нежным, но в нем чувствовалась такая сила, что Такемичи затаила дыхание. — Ты пахнешь… — Он наклонился ближе, его ноздри дрогнули, втягивая воздух.Обсидиановые  глаза потемнели, зрачки расширились. — Сладким жасмином. Чистым. Почему такой редкий цветок валяется в грязи? — Я… я не цветок, — выдавила она, и голос прозвучал жалко, пискляво, совсем не так, как она хотела. Майки усмехнулся. Это была странная улыбка — не насмешливая, не добрая, а какая-то… кукольная. Словно он видел что-то, что ей было не дано увидеть. — Будешь, — сказал он просто. Он взял ее за подбородок, поворачивая лицо то влево, то вправо, рассматривая синяки. — Кто это сделал? — спросил он, и его голос стал спокойным — слишком спокойным. — Никто. Я сама упала. — Врешь, — констатировал он без тени сомнения. — Но это не важно. С этого момента ты моя. Такемичи не поняла, что он имел в виду. Она подумала, что это какая-то шутка — странная, пугающая шутка. Но на следующее утро, когда она пришла в школу, она увидела Савамуру и его друзей стоящими на коленях перед воротами. Их лица были разбиты так, что родная мать не узнала бы. А на ограждении, болтая ногами, сидел Майки и улыбался ей своей пугающей улыбкой. — Иди сюда, — позвал он, когда она замерла в пяти шагах, не решаясь подойти ближе. — Никто больше не посмеет к тебе прикоснуться. Я сломал им пальцы. Те, которыми они к тебе прикасались. Она должна была испугаться. Любой нормальный человек испугался бы, увидев такую жестокость. Но Такемичи, вся состоящая из страха и боли, вдруг почувствовала нечто иное. Облегчение. Такое огромное, всепоглощающее облегчение, что у нее закружилась голова. Кто-то впервые в ее жизни сказал: ты моя, и это прозвучало не как приговор, а как обещание защиты. Она сделала шаг. Потом еще один. И когда она подошла достаточно близко, чтобы коснуться его протянутой руки, Майки сжал ее пальцы так крепко, что она почувствовала, как хрустнули косточки. — Не бойся, — сказал он, спрыгивая с ограждения. — Я никогда не позволю тебе упасть. Первые месяцы их отношений были странными. Майки не прикасался к ней так, как делали другие альфы, — с требованием, с похотью. Он вообще почти не прикасался к ней при посторонних. Но его присутствие ощущалось всегда. Он появлялся, когда она выходила из школы. Он сидел на скамейке в парке, когда она шла домой. Он возникал за ее спиной в тот самый момент, когда кто-то из одноклассников решался подойти к ней с вопросом или насмешкой. Он не говорил ни слова — просто смотрел своими черными глазами, и все отступали. Такемичи узнала, кто он такой. Манджиро Сано, по прозвищу Майки. Пятнадцать лет. Лидер самой влиятельной молодежной банды в Токио — «Токийских Мстителей». Его боялись старшеклассники, уважали якудза, а полиция предпочитала не связываться. При этом он выглядел как ангел с осколком льда вместо сердца — хрупкий, светловолосый, с кукольным лицом, которое искажала только одна эмоция: легкая, вечная скука. Кроме тех моментов, когда он смотрел на нее. Тогда скука исчезала. В его глазах появлялось что-то жадное, голодное, словно она была единственной вещью в мире, которую он хотел, но не решался взять сразу. — Почему ты защищаешь меня? — спросила она однажды, когда они сидели на крыше заброшенного здания, которое банда использовала как штаб. Майки сидел на парапете, свесив ноги вниз, и жевал пончик, купленный в круглосуточном магазине. Рядом с ним это смотрелось нелепо — король банды с розовой глазурью на губах. — Потому что ты моя, — ответил он, не глядя на нее. — Я не вещь. — Я знаю, — он повернулся, и его взгляд стал серьезным. — Ты не вещь. Ты… мое. Это другое. Она не поняла разницы, но спорить не стала. Она научилась не спорить с теми, кто сильнее. Однажды Майки пришел к ней домой. Это случилось через четыре месяца после их знакомства. Мать Такемичи была на работе, и она сидела одна в своей маленькой комнате, пытаясь сделать домашнее задание. В окно постучали — она жила на втором этаже — и, когда она открыла, Майки перекинул ногу через подоконник и спрыгнул на пол, как большой белый кот. — Как ты… — начала она, но он прижал палец к ее губам. — Тсс. Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Ты сегодня не пришла в школу. — У меня температура, — прошептала она, чувствуя, как ее лицо заливается краской. Ее комната была маленькой, захламленной, с обоями в цветочек, которые она ненавидела. Ему, лидеру банды, не место здесь. — Температура, — повторил он, и его ноздри дрогнули. Он шагнул ближе, и его лицо изменилось. — У тебя… начинается течка. Слово ударило ее как пощечина. Нет. Не сейчас. Она принимала блокираторы, она следила за циклом, она делала все, чтобы этого не случилось. Но стресс, постоянное напряжение последних месяцев, смена запахов — все это сдвинуло график. — Уходи, — прошептала она, отступая к стене. — Пожалуйста. Уходи. — Нет, — сказал Майки. Его голос был спокойным, но в нем появилась хрипотца. Его зрачки расширились так, что золота почти не осталось. Он втянул воздух, и его руки, висящие вдоль тела, сжались в кулаки. — Я не уйду. — Ты не можешь здесь быть. Если ты… если мы… — Она не могла договорить. Страх и жар одновременно поднимались внутри нее, путая мысли. — Я не трону тебя, — сказал он, и в его голосе было столько усилия, что она поверила. — Не сейчас. Но я не уйду. Я не оставлю тебя одну в таком состоянии. Он подошел к ее кровати, сгреб в сторону плюшевого зайца, которого она хранила с детства, и сел на край, спиной к ней. — Ложись, — приказал он. — Я посижу здесь. Она не знала, сколько это продолжалось. Часы. Может, вечность. Жар накатывал волнами, тело выгибалось от судорог, а перед глазами плыло. Сквозь туман она чувствовала его запах — озон, грозу, что-то холодное и острое, что прорезало жар и давало ей точку опоры. Он не двигался. Он сидел на краю кровати, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел в стену. Когда жар спал, когда она обессиленно рухнула на подушки, он повернулся. — Я убью любого, кто попытается встать между нами, — сказал он, и его голос был низким, рычащим. — Даже тебя, если ты попытаешься сбежать. Она не поняла, что он имел в виду. Она была слишком слаба, чтобы думать. Он ушел только утром, вылез через окно так же бесшумно, как и появился. А через три дня он принес ей успокаивающие — не аптечные, а специальные, альфа-маркированные, которые подавляли течку на молекулярном уровне. Стоили такие бешеных денег. — Не отказывайся, — сказал он, вживляя ампулу ей в плечо. Его губы коснулись места укола, и она вздрогнула от этого прикосновения. — Ты будешь в безопасности. Она смотрела на его склоненную голову, на белые волосы, падающие на лоб, и чувствовала, как внутри расцветает что-то новое. Не страх. Не зависимость. Что-то, что она боялась назвать своим именем. Благодарность. И может быть, чуть больше.