Tres.

«Любовь? Что такое любовь? Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь. Все, все, что я понимаю, я понимаю только потому, что люблю. Все есть, все существует только потому, что я люблю. Все связано одною ею. Любовь есть Бог, и умереть — значит мне, частице любви, вернуться к общему и вечному источнику. Да, это была смерть. Я умер — я проснулся. Да, смерть — пробуждение!»

«Война и мир» Л. Толстой.

Первым было тело. Молодая кровь бурлила в новоиспеченном инквизиторе, заставляла идти на многие риски и попадать в курьезные случаи. Вспоминать по заслуге лет подобное на службе — обычай. Время, когда друг, коллега и начальник еще не являлся палачом для всех его женщин. Вместе со смехом, бешеным энтузиазмом и карьеризмом, Жонсьер помнит и каменистые скалы, по которым не раз приходилось прокатываться вниз по наклонной, лишаясь горько многого. Биться об уроки судьбы, её хитрые подковырки. Вестись на поводу у влечений и собственных желаний, а после — дорого за это платить. И помнит он эту молодость на тихой земле, у прекрасных видов Периметра, работу там. Помнит первые знакомства при статусе, первое товарищество. Творчество, свобода, веселье, восторг, желание жить, творить и работать. Тогда нужно было созидать и создавать, выковывать свое призвание и место, доказывать и совершенствоваться. Её Марк тоже помнит. Рыжая бестия на памяти, и имя ей — Джейн... Джейн... Прекрасная и юная, улыбчивая, страстная, энергичная Джейн. Отрада глаз, тепло постели. А после — мать, но не невеста, не жена. Огромная тайна, неподъемная ноша того, что не должно было случиться — не могло! — а в остатке: сумасшествие, сиротство и смерть. Шли года. Кованые умения, желания и возможности сливались воедино, становились массивной цепью на груди и шее, переплетались тугими, изящными узорами: писали свою историю. С каждой ступенью, как Марк Жонсьер создавал себя сам, выгрызал себе путь зубами, пядь за пядью прокладывая дорожку упорным трудом, цепь тяжелела. Высокая должность, власть во благо, соблюдение порядка и баланса наращивали инквизиторскую броню на мужчине, покрывали форму тёмной мантией. Принципы становились одному ему понятными, чёрное и белое в жизни слились в серую мораль. Методы инквизитора становились жёстче, уровень — выше. Тогда встретилась она. Душа. Выдающиеся манеры, истинная светская образованная и сдержанная мадемуазель, дискуссии о высшем, а после — свидания, откровения. Летиция цепляла глаз, голос её ласкал уши, заставлял черствеющую душу растаять вновь. Та не была похожа на остальных: ни внешностью, ни умениями, ни знаниями. Летти любила литературу на других языках, писала картины, умело заваривала ароматный травяной чай в соответствии со всеми доштормовыми традициями чаепития. Летиция, став мадемуазель Жонсьер, вдохнула Любовь. Дала познать это великое чувство. Объяснила словами и действиями, что же это — сохранение и доверие. Что же это — быть семьёй. Неотрывной, подвенечной парой, лучше друг друга которым не подобрать. Так же объяснила на пальцах предательство. Горький, отвратный вкус унижения твоих чувств, осязаемый, видимый след огромного количества времени, проведённых во лжи и потраченных ради лжи. Летиция Жонсьер была отличной спутницей, замечательной женой и любовницей. Так же она была лгуньей, спекулянткой и самой выдающейся актрисой, способной на слепой, доверчивой любви инквизитора построить свою империю и написать свою историю отобранным пером, дабы оставить на его жизни и сердце огромную кляксу липкими, вязкими чернилами. Перечеркнуть, переписать «любовь» в «план», и ради идеи быть готовой оставить не только супруга, но и собственную шею в петле. Тело умерло, душа из него, очернившись, самовольно покинула колесо Сансары. Оставался дух. Непоколебимый, не сломленный. И в один момент все стало так кристаллически четко и ясно, как важно человеку ртом не только пищу поглощать, но и разжёвывать чувства в слова, выражать и обсуждать их. Как важно было спросить, что стоит за этими взглядами, как жизненно необходимо задерживаться и драться словесно, хоть телесно, но никак не попросту накалять воздух. Лу была другой. В ней не было лебединой грации или шёлковой мягкости, присущей светским дамам. Она была как необработанный кремень, высекающий искры при каждом столкновении. Не заваривала чай по традициям, кофе от неё уже было удивительным началом дня. Обычно Лу пила горькую бурду из пластика, всю мудрость не из книг вычитывала: она их проживала. Даже в таком, относительно юном возрасте она умела жить. Выживать, рвать глотки, гнаться за деньгами — и переросла даже это. Сейчас за плечами этой девушки обсуждения важных решений и десятки раскрытых дел, а её ум и смышлённость — золотой инструмент для главы инквизиции. В молчании её было больше смысла, чем во всех трактатах, прочитанных с Летицией. С ней Марк переставал в моментах играть роль «второго начальника». С ней он впервые за десятилетия позволил себе просто... дышать, не втягивая живот под тяжелым мундиром, не стоять смирно, держа голову, будто проглотил лом. Марк видел, как она выгрызала своё право на жизнь в трущобах, как училась не просто выживать за гроши, а чувствовать боль тех, кто остался внизу. Из дерзкого псионика-термита она переродилась в нечто большее — в Дух, который не смог молчать, когда система начала жрать своих детей. Эта девчонка из богом забытого Ле Лож становилась совестью Инквизиции. Если с Джейн он был молодым дураком, с Летицией — важным инквизитором и примерным мужем, с Лу он смог стать просто уставшим Марком. Но в жизни бы не произнес эти сравнения вслух, не признался бы даже себе — Лу Рид никогда не назвётся чьей-либо заменой, что уж там стать ею. Не признает таких сравнений. С ней сравнений и нет. Однако сейчас надо было признаваться. Бежать, сломя голову, бежать, оступившись от любых правил и приказов. Кричать о том, насколько было мало, мало слов, чувств, действий и сколько сухих мыслей. Признаваться, что вот, она — отблеск души его, тихая гавань. Та, которая спиной от пули закроет, та, что восхищает красотой и силой, та, которая в любой момент придумает выход, найдет решение, не сломается, не задержится даже на секунду. Восхищает, умиляет, злит и раздражает, но всё равно влечёт и манит. Было поздно. Было слишком поздно. Уроборос сделал три оборота, поглотил себя и забрал Дух с собой. Безвольное тело Лу Рид в последний раз покачнулось на весеннем ветру.